Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 62)

— Конечно, смогу! — почти выкрикнул Белозеров, найдя наконец в себе силы вскочить с кровати и проковылять к трубке «Зоны-телеком».

Гриша остался сидеть в спальном помещении на своей шконке, чтобы не светиться рядом с Артуром. После их последнего разговора с начальником колонии Ушастый перестал его задевать и требовать соблюдать режим, чем Григорий с удовольствием и пользовался.

В зале у входа Белозеров активно боролся с телефонным аппаратом, чертыхался и ударял по клавишам. Вдруг стало понятно, что он дозвонился, но совсем не маме с папой.

— Алло! Александр Иванович Федоров? Здравствуйте! Это Артур Белозеров вас беспокоит из ЛИУ-7… Нет, я отбываю тут наказание… Да! У меня к вам, как к руководителю ФСИН, большая просьба. Вопрос жизни и смерти! Мне по показанию врача прописаны антидепрессанты. Я очень больной человек. У меня тяжелая депрессия с психотическими симптомами, и если я не буду принимать каждый день свои лекарства, то просто умру. Но мне уже больше двух месяцев в ЛИУ-7 их не выдают! Родители привезли все таблетки еще в августе, но до сих пор до меня ничего не дошло. Помогите, пожалуйста! Мне очень плохо… Да, да, нет! Они говорят, что моя карта еще не пришла из Матроски[128] и поэтому не могут начать лечение. Да! Да! Анамнез мой и история болезни из московской поликлиники тоже родители привезли и передали оперативникам… Я просил даже вывезти меня в больницу в первую колонию, так как они не могут меня лечить, но мне и тут отказали. Нет! Вы что, здесь вообще никого не лечат! Я уже два месяца здесь и не видел ни разу, чтобы кого-нибудь из моего отряда хотя бы раз в медсанчасть вызвали, не говоря уже о заявленном лечении от алкоголизма и наркозависимости: этого и в помине нет! У меня, например, в приговоре суда написано, что мне полагается принудительное лечение от наркотиков, и у многих тут то же самое, так нас даже врач не осматривал ни разу, ни одной таблетки не дали…. Я что хочу? Я требую, чтобы вы навели порядок в вверенной вам лечебно-исправительной колонии! Чтобы мне срочно начали давать мои таблетки, а то я тут у вас кони двину, и моя мама такой крик поднимет, что до Андрея Малахова[129] дойдет на телевидение, так что вам тут всем не поздоровится! Спасайте меня скорее, у меня не так много времени осталось, я вам серьезно говорю… Да, да. Меня зовут Артур Семенович Белозеров… Первый отряд… Девяносто четвертого года рождения… Москва… Спасибо вам большое, Александр Иванович! А можно вам еще моя мама позвонит? Спасибо большое! До свидания!

— Ты что, самому Федорову позвонил? — спросил Гриша, прибежавший в коридор, когда услышал разговор Артура.

— Да! А что тянуть-то? Я действительно не сегодня-завтра откинусь, мне терять нечего.

— И что он тебе ответил? — чуть ли не засмеявшись от курьезности ситуации и нестандартного решения подопечного, полюбопытствовал Григорий.

— Он меня внимательно выслушал, записал мои данные, сказал, что как раз у него в кабинете находится мой начальник колонии Ашурков с докладом, что он все выяснит и накажет виновных. Чтобы я не волновался и разрешил моей маме тоже ему позвонить на этот номер.

— Так, звони срочно маме, пока нам телефон не отрубили из-за тебя, и диктуй номер. Только предупреди ее, что этот номер телефона Ашуркова она сама нашла в интернете и тебе дала, понял? А то мы тут все под такой замес попадем — мало не покажется!

Артур успел позвонить родителям и передать все, что требовалось, пока с вахты в отряд бежали, как спринтеры, опера и дубаки. Скандал получился действительно грандиозным. В первый барак сбежались все, кто только мог: от младших офицеров до замначальника колонии. Белозерова сразу же изолировали в комнату Ушастого и по очереди стали допрашивать. Главный вопрос был, откуда он взял номер телефона Федорова. После двух часов плотной работы с ним они добились только невнятного рассказа про маму, после чего Артур потерял сознание и упал со стула.

Белозерова положили на носилки и отнесли в медсанчасть. Его таблетки тут же нашлись, карта чудесным образом отыскалась в дебрях спецчасти, и лечение быстрыми темпами возобновилось. Бумажку с номером телефона у Артура изъяли, а начальник первого отряда три дня сидел над анкетами своих подопечных и сравнивал почерк с бумажки с почерками зэков, но, видимо, ничего не нашел и передал все бумаги в оперчасть. Разговоры по телефону из первого барака стали слушать активнее и тщательнее.

Ашурков вернулся из Тамбова злым и агрессивным. Требовал наказать виновных и показательно расправиться с тем умником, кто дал больному на голову парню номер сотового начальника УФСИН. Главный врач был уволен, двум медсестрам и отряднику Кожаринову был объявлен выговор с занесением в личное дело, у Ушастого опера изъяли смартфон, оставив только кнопочный телефон без выхода в интернет. С этого момента лечение алкоголиков и наркоманов в ЛИУ-7 началось не на бумаге, как было до этого, а как и должно быть по закону. После этого случая в лагерь неоднократно приезжали разные комиссии, проверяющие и даже следователь из ФСБ. Выяснилось, что лекарства, выделенные для колонии на лечение контингента, продавались налево главврачом, а бумаги с отчетами, из которых следовало, что все отбывающие наказание благополучно лечатся, подделывались. Доктора, конечно же, арестовали и осудили на год условно, но всем зэкам было понятно, что один, без поддержки руководства колонии, он такое провернуть бы никогда не смог, а раз он никого не сдал и за собой не потянул, то и приговор оказался чересчур мягким.

Обещанная еще в сентябре комиссия по УДО и восьмидесятой постоянно откладывалась. За эти два с половиной месяца ожидания уже собралась очередь из тридцати человек. Все нервничали и переживали, кляня администрацию за непоследовательность и постоянное вранье. Наконец была объявлена дата заседания: тридцать первое октября, понедельник. Гриша тоже ждал этого дня: во-первых, должны были утвердить и подписать его очередное поощрение, а во-вторых, сам Ашурков обещал рассмотрение его дела и возможную поддержку в суде по досрочному освобождению.

Двадцать восьмого октября 2016 года Тополева отправили на этап. За день до этого, в четверг, знакомый нарядчик Денис по секрету сообщил, что он в списке на завтрашнюю отправку на ПФРСИ Тамбова. Дима Оглы, услышав эту новость, спросил у Гриши, вызывал ли его Новиков и не хочет ли он с ним об этом поговорить. Григорий сообщил, что никто не вызывал и не вызовет и что вся эта ситуация с ним — дело рук Ушастого, поэтому решение уже принято, и даже Новиков никак не сможет помочь, да он уже и сам не особо желает после всего произошедшего.

Больше всех отъезду Гриши огорчился Олег Березин: он провожал своего бессменного семейника чуть не плача. Большинство в отряде прощались по-доброму и с нотками легкой зависти, что Григорий покидает этот гадюшник. Даже ДПНК Старостин, с утра зайдя в ПВРку и увидев, как Тополев складывает там свои баулы, тихо сказал:

— Это правильно, что вы уезжаете! Не место вам тут. Вы как белая ворона среди черного воронья, и я имею в виду не только зэков. Так что в добрый путь!

Оплаченное дополнительное питание за ноябрь Гриша перевел на Валентина Демченко, чему тот был, безусловно, рад и обещал этот месяц вспоминать его добрым словом.

Новиков два раза прошел мимо Тополева, пока тот ожидал досмотра личных вещей на вахте, как будто не замечая, да и Гриша особо сигналов ему не подавал: говорить было не о чем, а слушать вранье было противно и неинтересно.

Прошел долгий и тщательный шмон в дальней комнате дежурной части. Дубаки заставляли раздеваться догола и три раза приседать, раздвигая ягодицы. Хотели отобрать у Григория постельное белье, но он грамотно объяснил, что оно зашло ему официально через передачку и является его собственностью, поэтому он его не отдаст, а если офицеры превысят свои должностные полномочия, то будет жаловаться на них в прокуратуру и уполномоченному по правам человека. Спорить не стали: видимо, был приказ особенно не кошмарить. Правда, у других этапников такие же простыни и пододеяльники отлетели только так.

Шмонающих больше интересовали бумаги Тополева. Каждый конвертик, каждый тетрадный листок были прочитаны и изучены на просвет. Благо, все свои дневники и записи Гриша успел переправить на волю за несколько недель до этого через освободившегося по УДО нарядчика Андрея Мещерякова. Он выслал все документы по почте Ларисе Чувилевой, и она, получив их, сумела сохранить. Единственным «уловом» дубаков стал листок со стихом про ЛИУ-7. Хотели вырвать из тетради и уничтожить, но помощник ДПНК Алексей сказал, что не надо этого делать.

— Все равно это стихотворение у него в памяти осталось, а его память нам неподвластна, к сожалению, — посетовал он.

На сборке Григорий увидел Серебро — парня, с которым был неделю на карантине, а потом того закрыли в СУС за преступление с наркотиками в первой колонии. Похудел Леха, осунулся сильно. Да и понятно: шестнадцать часов в сутки сидеть на табуретке, прикрученной к полу, без права закемарить, а о том, чтоб прилечь на шконку, даже и заикнуться страшно.

— Видеонаблюдение в камере круглые сутки семь дней в неделю, — рассказывал Алексей. — Больше, чем на пять минут, в туалете засидишься — уже бегут и стучат в дверь: «Куда делся? Спишь, что ли, там или плохо тебе?» Голову на стол положишь — звонок дежурному с вахты: «Поднимай его! Спит он там? Или плохо ему?» Голову в раковине начинаешь мыть, а майку снял, чтобы не заляпать, — звонок: нарушение формы одежды — выговор. А любой выговор — это ШИЗО. Кича — это срок СУСа заново, сначала, то есть еще год сидеть на стульчике рядом со шконкой по шестнадцать часов в сутки. Сразу вспоминаются требования норвежского серийного убийцы Брейвика о прекращении издевательств над ним и улучшении условий содержания. Его бы к нам в СУС хоть на недельку — посмотрел бы я на него!