Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 61)
Гриша, наслушавшись и насмотревшись всякого в ЛИУ-7 в поселке Полевой, написал стихотворение «Полевая семиструнка», которое даже хотел прочесть на одном из концертов, но Дима Оглы сумел отговорить его от этого неверного шага.
Постановление Кирсановского суда от двадцать первого июля 2016 года Григорию выдали в спецчасти только лишь десятого октября. Формулировка отказа в удовлетворении его ходатайства звучала так: «В отсутствии поощрений у суда нет возможности понять, исправился осужденный или нет».
— Сама по себе мысль об исправлении взрослого состоявшегося мужчины звучит странно, — прокомментировал Джем прочитанные им бумаги Гриши. — Если уголовное наказание с последующим заточением в тюрьму для впервые осужденного не является сигналом к переосмыслению своих поступков, отношения к жизни и близким людям, то об уме этого индивидуума говорить не приходится, а дурака вылечить невозможно — для него самое место в исправительной колонии.
— Во многих развитых странах мира первоходов выпускают из тюрьмы условно-досрочно автоматически после половины, а то и трети срока отбытия наказания, но если он оступается вторично, то к новому сроку добавляют все, что он не отбыл по предыдущему, — сказал Тополев. — Достойное отношение к своим гражданам, даже преступившим закон. Почему в России не так? Реформа исправительной системы, да и всей полиции, напрашивается уже давно. Отмена палочной системы должна стать первым шагом, как пережиток старого режима.
— Ты знаешь, если бы я был судьей местного суда, я бы никогда ни одного человека из ЛИУ-7 не освободил досрочно, — как-то грустно произнес Андрей Шишкин. — Посмотри на их рожи: это же настоящие бандюганы! Пьянь, наркоши конченые. Как выйдут, сразу продолжат колоться, бухать, насиловать и убивать. А их ведь пачками выпускают…
Как-то в обеденное время Григорий встретил в локалке первого отряда прогуливающимся дневального штрафного изолятора.
— Ты как тут? — удивился Гриша. — Ты же уходишь на работу в 4:30 и возвращаешься после девяти вечера. Уволили, что ли?
— Ты не поверишь: у нас не лагерь, а образцово-показательное учреждение. Санаторий, я бы сказал. Ни одного человека в ШИЗО нет! Меня отправили в отряд. Делать-то на работе нечего! Сказали, как кого посадим, сразу вызовем.
Двадцать первого октября на утреннем шмоне в кармане Гришиного кителя нашли черновик его стихотворения «Полевая семиструнка».
— Я что тебе, брат? — грозно спросил дежурный помощник начальника колонии Евсей, когда прочитал стих до конца. — Когда это я тебе братом стал?
— Никакой ты мне не брат! — так же резко ответил Григорий. — В тюрьме старшими братьями называют воров, а на семерке воров нет, вместо них — ДПНК.
— Выкрутился, думаешь? — продолжил нажим Евсей. — Пойдем-ка в каптерку, я тебе личный досмотр устрою!
Зашли в комнату для хранения вещей, и дежурный потребовал от Тополева раздеться. Пока Гриша снимал одежду, тот расспрашивал его, откуда он приехал и почему, в каком бараке сидел и какова цель приезда на семерку. Григорий коротко ответил: мол, кому надо, тот все знает, зачем и почему. Тут Евсей увидел штаны на резинке и, назвав их маклеванными[127] неустановленного образца, приказал отдать ему. Гриша согласился с условием, что тот положит их в его вещевой мешок на складе. Тот не спорил.
В это утро Тополев стал не единственной жертвой шмона. У некоторых, в том числе у Олега Березина, отняли чистое постельное белье, оставив грязное хозяйское. Потом, правда, Миша Ушастый сходил на вахту и забрал все обратно, кроме Гришиных штанов.
— Зэк должен страдать! — заявил, уходя, Евсей. — Пусть спит на грязном и убогом! Красота и комфорт развращают!
Теперь при встрече с Тополевым Евсей стал называть его поэтом, а отрядник несколько раз расспрашивал об этом стихотворении всех, кроме автора, явно пытаясь найти черновик или дневник Григория.
Двадцать третьего октября провели очередной концерт в клубе: на этот раз без зрителей и на камеру. Карпик объяснил, что в Москве заинтересовались работой клуба на семерке и запросили видеозапись выступления. Николай Степанов старался как никогда, понимая, что это его шанс засветиться в столичном ФСИН и попасть на конкурс «Калина красная», где главным призом было УДО. Гриша спел песню «Березы» и прочитал свое стихотворение о начальнике отряда, посвященное Валере Иванову из восьмого отряда ИК-3. Начальник ОВР был очень доволен и пообещал поощрения.
Двадцать четвертого октября всех работников клуба, кроме Гриши, вызвал к себе отрядник первого — расписаться за поощрения за третий квартал.
— Как и обещал Ушастый, мне ничего не стоит ожидать в ЛИУ-7, — расстраивался Григорий при разговоре с Олегом Березиным. — Завтра больше не пойду в клуб на работу!
— Почему? — спросил с сочувствием Олег.
— А зачем? Поощрений мне не видать, а драть горло и веселить народ с ментами за просто так я не собираюсь. Пусть сами без меня выкручиваются! Я пас. Я себя не на помойке нашел, чтобы глотать эту гадость и еще улыбаться в ответ! Пошло оно все куда подальше!
После этого Дима Оглы несколько раз поинтересовался через Березина, почему Гриша перестал выходить на работу, обозвал его по-всякому за глаза, и на этом их общение прекратилось. Семейничество умерло вместе с отношениями.
В конце августа в первый отряд с карантина распределился паренек из Москвы. Выглядел он зашуганным и всего боялся. Григорий сразу же взял над ним шефство, объяснил, что и как на этой зоне можно делать, а что нельзя, кого следует опасаться, а с кем вообще не надо иметь дел. Вскоре панические настроения Артура Белозерова стали понятны: он был зависимым от антидепрессантов и без таблеток практически не мог существовать. Уголовная статья, по которой его посадили на три года за приобретение сильнодействующих наркотических и психотропных средств, тоже была объяснима. Он употреблял заграничные антидепрессанты, запрещенные на территории Российской Федерации, и при покупке очередной упаковки был задержан правоохранительными органами. Никакие объяснения родителей парня, показания лечащего врача, рецепты и анамнезы не убедили следствие в правомерности его поступка, и, несмотря на полное непризнание вины Артуром, дело было направлено в суд, а там, как по штампу, вынесен стандартный суровый приговор. Но поскольку парень был действительно болен, то ФСИН решил не рисковать и сразу направил его в лечебно-исправительное учреждение. Так он попал на семерку.
Но и тут его жизнь и здоровье были в опасности. Естественно, таких лекарств, которые требовались Артуру, в местной больничке не было. Родители подсуетились, нашли разрешенный в стране аналог его таблеток, правда, не такой сильный, привезли в колонию и передали через оперов врачам. Но и этого оказалось мало. За два прошедших месяца медкарта Белозерова так и не дошла из московского СИЗО в ЛИУ-7, поэтому медперсонал не смог начать выдавать ему лекарства. В конце октября состояние здоровья Артура заметно ухудшилось. У него начались панические атаки и сильнейшая депрессия.
Гриша сразу распознал эти симптомы и прекрасно понимал, чем все может закончиться. Когда-то в конце нулевых он, будучи в Израиле, попал в психоневрологическую лечебницу в Беэр-Шеве и мог наблюдать, как местные страдали там от аналогичных заболеваний, видел весь процесс их непростого, а порой и мучительного лечения, а главное — стал свидетелем, как одного юношу не смогли вытащить из депрессивного состояния, и он умер от инсульта.
— Артур, что, тебе совсем плохо? — спросил Гриша Белозерова после завтрака, когда заметил, что тот даже не может подняться с кровати.
— Ничего, ничего… Сейчас немного полежу, и будет получше, — еле выдавил из себя он.
— Так, у меня есть план, который с одной стороны радикальный, а с другой — единственный, что может тебя спасти. Готов?
— Я ко всему готов, только бы стало хоть немножечко полегче, — чуть ли не плача, ответил Артур.
— Я в школе в компьютерном классе, когда устанавливал им антивирус, полазил в интернете и нашел номер мобильного телефона Федорова — начальника Тамбовского УФСИН. Позвони родителям, продиктуй этот номер и попроси, чтобы они по нему позвонили и потребовали начать твое лечение. Сможешь?