Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 53)

— Дмитрий, почему вы не обеспечили женщин цветами? — возмущенно спрашивал он. — Это вам минус! А у вас, Григорий, как я посмотрю, вдруг неожиданно талант прорезался? Что это у вас за бирка такая на груди не по уставу?

— Алексей Владимирович, какую бирку дали при заезде, такую и пришил, — пояснил Гриша, при этом сильно держа Оглы за руку и сдерживая его гневный порыв ответить.

— Интересно, как ему видится вопрос с цветами? — возмутился Дима, когда Новиков ушел. — Тут на зоне цветочного магазина нет, а рвать с клумбы… Он же первый мне взыскание за это и выпишет! Козел он все-таки! Умеет хорошее настроение испортить…

В этот день Гриша наблюдал интересную картину, как Ушастый и Удав у нарядчиков изучали карточки приехавших новым этапом. Торги за вновь прибывших начинались между завхозами заранее. Оплатой могло быть что угодно: например, за перевод к себе электрика из четвертого отряда Миша отдал аквариумного сомика, а за обиженного завхоз восьмого предлагал пять кустов роз. Тополев представил, какая битва была за него, когда он приехал.

За более чем два месяца пребывания на семерке Гриша выучил зону, как свои пять пальцев, и не мог не упомянуть о ней в дневнике.

«Если начинать движение от шлюза с воли, то справа вход в помещения комнат длительных свиданий, а слева — в короткие свидания и получение передач и посылок, там же проходил личный досмотр приезжающих родственников и гостей. Прямо — выход из шлюза и дальше, путаными коридорами открытого лабиринта из локалок, — к вахте. По дороге дверь налево в ЕПКТ — барак единого камерного пространства для самых отмороженных, направо — в ШИЗО. Небольшое административное здание вахты из шести кабинетов, двух стаканов и дежурки, напротив которой — выход в промзону с двумя рамками контроля. Две комнаты оперов, служба безопасности, заместители начальника и спецчасть.

При выходе в жилку зоны открывается чудный вид: много зелени, деревьев — в основном ели лет по сорок. Футбольное поле — где-то семьдесят процентов от настоящего. Прямо — корпус столовой, правее — двухэтажная медсанчасть, большая, как районная больница. Далее идут два двухэтажных барака, и в конце торцом стоит банно-прачечный комбинат с кочегаркой. Напротив, через дорогу от бараков пятого и седьмого отрядов — «девятая ротаˮ: такздесьназываютпресс-отряд. За ней, ближековходу, — баракитретьегои четвертогоотрядови баракшестого — угломк футбольномуполюза егодальнимиот входаворотами. Вдольвсейстенышестогобаракаподкрышей — надпись: «Главное — не то, чточеловеко себеговоритилидумает, а то, что он делает».

По правому краю поля — здание десятого отряда. Храм и клуб располагаются под одной крышей, но разделены стеной. По фасаду — красивая мозаика высотой пять метров. Клуб пристроен к трехэтажному зданию, которое расположено за ним. Первый этаж — это первый отряд с большой локалкой полной цветов, кустов и деревьев; на втором этаже школа и бильярдная, а на третьем — комната удаленной связи с судом, кабинеты психолога и отрядников. К внутреннему углу клуба пристроена металлическая лестница из железных прутьев, ведущая к крыше здания. На втором произвольном этаже по этой лестнице сидели нарядчики, а на третьем был запасной вход в клуб и радиорубка. За храмом — здание восьмого отряда, за ним — СУС, а напротив него карантин. Между карантином и кочегаркой — маленький домик за колючей проволокой. Сейчас он пустует, а раньше в нем жили все обиженные зоны.

В каждом бараке живут осужденные, распределенные по трудоустройству. Барак хозобслуги и завхозов — первый отряд, швеи живут в третьем, пятом и шестом, четвертый — инвалидный — для тех, кто не может работать по состоянию здоровья или возрастным ограничениям, восьмой — слесарка, гараж, теплицы, стройбригада, десятый барак — для работников цеха пластиковых окон, а «девятая ротаˮ —экспериментально-исправительно-фильтрационныйбарак.

Промка состоит из основного здания в три этажа, где первые два — это швейка, а третий — ПТУ. Больше половины здания обветшало и непригодно для работ. Стены и потолок разрушены. Вместо кирпичной кладки — металлические листы для кровли. Там расположили свинарник. Отдельно стоящий барак в один этаж — столярка. В дальнем от входа углу промки — здание с цехом по производству пластиковых окон. За ним теплицы.

Все свободное пространство в колонии используется под огороды для столовой. Теплицы отделены от ЕПКТ высоким забором с колючей проволокой. С левого края основного полуразрушенного здания промки расположились гаражи автосервиса, где можно ремонтировать автомобили. Один из бизнесов зэков совместно с ментами — найти в интернете убитую тачку, купить ее, вложить денег в ремонт и запчасти и потом продать как почти новую.

Любимое издевательство местных дубаков — растяжка «паучокˮ. Этокогдазэкаставятлицомк стенкев поземорскойзвездына три-пятьчасов, а каждыйпроходящиймимодубакбьетегорезиновойдубинкойкудапридется, чащевсегопо седлу [107] . Либо растяжка, либо ШИЗО. Растяжка — без последующего выговора, поэтому никто не ропщет и не жалуется: все хотят на УДО или восьмидесятую. Жаловаться начинают только после отъезда из ЛИУ-7, но круговая порука во ФСИН сглаживает углы и устраняет остроту заявлений формальными отписками или уговорами забрать жалобу».

Юра Ездоков был довольно долго закрыт для общения после случившегося с ним, но в Грише он увидел именно того, с кем ему захотелось первым поговорить, излить душу и спросить совета. И он рассказал свою историю.

— Когда я был еще совсем молодым, на даче с друзьями выпили и пошли гулять. До нас вдруг докопался пьяный в хлам мужик. Ну, мы поматерились друг на друга и разошлись. Но мужик, видимо, разобиделся на нас, догнал и набросился с ножом. Одному порезал жопу, а мне воткнул нож в живот с проворотиком. Как я выжил, даже не представляю! Три сложнейших операции, огромная потеря крови. Врачи говорили родителям, что я не жилец. Но я выкарабкался, вышел из больницы, и тут меня арестовывают по статье 111 — нанесение тяжких телесных повреждений. Оказалось, что кто-то из его друзей, увидев, что пьяный бык совсем распоясался и калечит ножом всех подряд, ударил того поленом по башке. Этот пьяница оказался заместителем начальника местного РУВД[108]. Когда он пришел в себя, то развернул все дело так, что ему вменили самооборону, а нам — уголовную статью. Как будто мы на него напали, избили его до полусмерти, а он только оборонялся. Мне, как самому пострадавшему, дали четыре года, а остальным по семь-восемь. Отсидел, вышел по УДО, завел семью, родилась дочка. Открыл свое дело — сеть точек по ремонту обуви в Брянске. Крышу от успеха снесло. Выпил на работе, захотелось продажной любви, поехал в ночной клуб, познакомился с охранником, сняли двух девиц, приехали к нему в один из магазинов «Секонд-хенд», которые он охранял. Выпили, закусили, я вышел в туалет, вернулся, а охранника нет. Пошел его искать и в коридоре чудом краем глаза заметил его, прячущегося за дверью с железной палкой в руках. У нас завязалась драка. Девчонки оказались сообщницами охранника и уже успели набрать несколько сумок добра. Одна из них стукнула меня бутылкой по голове. Я вырубился. Жители квартиры над магазином услышали крики и звуки борьбы и вызвали наряд полиции. Приехали менты. Меня отправили в больницу, а этих отпустили. Когда я выписался и пришел в отделение давать показания, следак заявил мне, что те ребята заплатили и к ним претензий и вопросов нет, а с меня двадцаточка — и тогда тоже вопросов не будет. Так мне обидно стало! Я отказался и стал добиваться справедливости. «Ну не может же снаряд в одну воронку дважды попадать», — подумал я. Первый раз не повезло, второй раз-то точно я прав, правда на моей стороне! Меня арестовали как рецидивиста ввиду старой судимости. Четыре заседания мирового суда, хотя в девяноста девяти случаях из ста назначают только одно. Даже старый судебный пристав, который поначалу говорил, что, мол, все вы тут «не виноваты», после приговора поменял свое мнение и сказал, что не меня должны были судить, а их. В общем, новый срок четыре года, развод, потеря бизнеса… Выхожу по УДО. И теперь уже по новой — пять с половиной особого режима по той же статье 111, но в этот раз уже за дело. Справедливо осудили! Я избил своего соседа у себя дома во время пьянки за то, что он неуважительно вел себя со своей женой. Сперва сидел в ИК-8, рядом с твоей трешкой, а потом приехал сюда, на семерку, за УДО. Меня как инвалида распределили в четвертый отряд. На еженедельном обходе лагеря руководством колонии я спросил Ашуркова про свои деньги на ларек. Их тогда уже больше месяца не зачисляли на мой лицевой счет. Хозяйка обвел меня пристальным взглядом и вместо ответа на вопрос сделал мне замечание за обрезанные носки ботинок. Сказал, что может наказать меня за порчу казенного имущества. Я ответил, что на улице жара и в этих ботинках ходить уже невыносимо, а положенные мне сандалии на складе не выдали. Тогда Ашурков предложил мне купить сандалии в ларьке, а я напомнил ему, как на восьмерке уже писал подобную жалобу, и директора ларька уволили после этого. Что по закону администрация сперва должна предоставить сандалии бесплатно — и только потом торговать ими в ларьке. После такого выступления меня в тот же день перевели в девятый отряд, а там семеро качков вместе с завхозом отметелили меня перед отбоем до потери сознания, а затем сбросили с лестницы вниз. Все в отряде — даже те, кто работал в ночную смену на промке, — по требованию опера написали, что лично видели, как я упал с лестницы сам, чем и нанес себе тяжкие увечья: рассечение брови, подбитый глаз и выбитые зубы. После медсанчасти меня перевели к вам в первый отряд. На вахте пригрозили пальчиком и сказали, чтобы больше никогда не жаловался. Я подал ходатайство в суд на перережим в колонию-поселение. На комиссии меня все поддержали единогласно, а на суде прокурор сказал, что администрация меня не поддерживает. Обманули, получается…