Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 52)
— Я вам это к тому рассказал, что он тоже сначала отказался со мной сотрудничать.
— А, вы в этом смысле? Так я вам и так все рассказал, что знал наверняка, а остальное — слухи, которые не могут являться доказательствами вины.
— Ну, что можно считать доказательствами, а что нельзя, я как-нибудь сам решу, без вас, — грубовато ответил подполковник. — Что еще можете показать о преступной деятельности бывшего начальника третьей исправительной колонии Шеина Алексея Валерьевича?
— Вы в столовой на трешке были? Обед тамошний пробовали? Капуста на первое, на второе и на третье. Мясом только пахнет. Из каш — только самая дешевая сечка. Ни тебе яиц, ни рыбы, ни мяса. Где это все, по-вашему? А на промке были? Объем выпускаемой продукции видели? А зарплаты зэков при этом сравнивали по бухгалтерии и в реальности? Там разница в десятки раз! Где все эти деньги? А фирмы-прокладки между колонией и поставщиками с покупателями, куда основная прибыль оседает, удалось обнаружить? Нет? Вам это неинтересно, и мне понятно почему. Вы решили взяться только за верхушку айсберга, за сотую часть коррупционной схемы. В чем обвиняют Шеина? Скажите, пожалуйста!
— Пока что в превышении должностных полномочий и получении взяток с осужденных, — ответил неготовый к такому развитию разговора Абрамов.
— Вот увидите: бо́льшего вам и не дадут ему предъявить. И взятки доказать у вас не получится — или не позволят.
— Почему вы так уверены в этом?
— Не мне вам объяснять, Михаил Иванович: это система, где рука руку моет, и на этой системе стояла и стоять будет вся пенитенциарная система страны. Не посадите же вы большинство руководства ФСИН? Одного-двух вам дадут уволить и, может быть, даже оградить от общества ненадолго, но не больше. Шеин, видимо, зажрался сильнее остальных и совсем берега попутал с этим люксовым автомобилем от Алика. Или, того хуже, делиться стал реже с кем надо, вот и слили его вам на закланье. Но раскручивать все его грешки никто никому не позволит: иначе система развалится. Согласны со мной, Михаил Иванович? — спросил Тополев и подмигнул подполковнику.
— А почему вы считаете, что я не тот, кто сможет побороть систему и вывести негодяев на чистую воду?
— Если бы вы были в звании капитана, ну, или майора, я бы мог вас представить в роли Дон Кихота, сражающегося с ветреными мельницами: романтика, ищущего справедливости. Но вы подпол, а такое звание заслуженно получают только непосредственные участники этой системы, чтобы не нарушать равновесие. Чем вы сейчас и занимаетесь. А белые вороны выше майора и не поднимаются — не пускают.
— Распишитесь в протоколе допроса, пожалуйста, — попросил Абрамов, потеряв к Грише весь интерес. Тополев внимательно прочитал документ и расписался в пяти местах. — С такой жизненной позицией, как у вас, Григорий Викторович, вы условно-досрочно никогда не освободитесь, — заключил уэсбэшник. — Можете идти: вас наверняка уже местные опера заждались с отчетом о нашей встрече.
В кабинете психологической разгрузки первого отряда Гришу ждали опер и Миша Ушастый. Они сидели за столом, пили кофе и общались, как старые друзья. Гриша рассказал, что приезд уэсбэшника связан с арестом Шеина и его заявлением о незаконном увольнении с работы. Про вымогательство умышленно умолчал, чтобы не вызывать лишних домыслов и разговоров. Завхоз и оперативник остались довольны полученной информацией, и каждый тут же побежал докладывать выше по своей инстанции.
В праздничный день двенадцатого июня отрядники решили сотворить режимное мероприятие для отчета и организовали турнир по бильярду в помещении школы на втором этаже над первым отрядом. Дима Оглы записал Тополева в участники от барака и не ошибся: Гриша занял первое место и заработал уважение как участников турнира, так и сотрудников администрации, победив в финале самого Медведя — завхоза пресс-отряда. Григорий в очередной раз поймал себя на мысли, что если бы не та сотка Ушастому, то не учился бы он в ПТУ, не работал в клубе, не было бы к нему такого хорошего отношения со стороны отрядников и дубаков, а, зная свой характер, он давно бы уже схлопотал не одно взыскание, и вся его поездка сюда пошла бы коту под хвост. А так он был при ПТУ, где ему обещали выписать поощрение за отличную учебу и окончание курса, при клубе, где он мог, официально работая, смотреть кино на большом экране с прекрасным звуком, играть в пинг-понг, заниматься на тренажерах и слушать новости и музыку по радио, получать поощрения за проведение концертов. Нахождение в первом отряде позволяло ему дружить с работниками столовой и, соответственно, получать дополнительное питание, лишнюю кружку чая, более свежий хлеб, маргарин, дополнительный сахар и даже сгущенку. За то, что Григорий писал столовским ходатайства в суд, они кормили его жареной картошкой с луком и приносили свежий творог, сделанный из деревенского парного молока. Так что быт и досуг у него были обеспечены, а это немаловажно на зоне.
Июньский денежный транш от родственников очень быстро разошелся не совсем по назначению. Ушастый разрешил Грише иметь собственный мобильный телефон, но только кнопочный, и за пять тысяч рублей передал ему маленькую черную трубочку. Еще три с половиной тысячи ушли на оплату дополнительного питания в столовой, а восемьсот рублей (со скидкой) — за сто шестую на три месяца. Остальные деньги он положил на свой счет «Зоны-телеком», однако быстро заметил, что эти деньги закончились, хотя разговаривал он мало и недолго. Выяснилось, что кто-то запомнил его пин-код и пользовался карточкой без спроса, спустив за три дня весь его месячный лимит. Пришлось покупать новую карту.
Дима Оглы за рисование стенгазеты и плакатов расплачивался с Тополевым конфетами и чаем, а Милка — новый дневальный первого отряда — даже приносил ему вкусные бутерброды из мишиных запасов за составление красивых графиков дежурств и списков с днями рождения осужденных. То, что раньше Гриша делал всегда просто так, для души, и чтобы убить время, теперь, не стесняясь, творил за натуральный расчет.
В пятницу десятого июня Тополева вызвали в спецчасть за документами. Он надеялся, увидеть извещение о назначении судебного заседания по его ходатайству об УДО, но это оказались два ответа из прокуратуры. Первый — о продлении срока разбирательства по его заявлению от первого июня, а второй — сам ответ от третьего числа того же месяца. Смысл его был в том, что, раз в ИК-3 по бумагам никакой синагоги не было, собрание девяти евреев было незаконным, поэтому выписанные нарушения были абсолютно правильными, а увольнение со швейки связано с систематическим невыполнением плана, хотя во время работы Тополева в цеху такового и не было. Конечно, он сильно расстроился и собрался было опротестовать это решение в более высокой инстанции, но вспомнил о своем договоре с Новиковым, о его ревностном отношении к жалобам вообще и отказался от этой идеи, прекрасно понимая, что потерять может гораздо больше, чем приобрести. Гриша подумал, что уэсбэшник, конечно же, знал о формулировках в тексте отказа прокуратуры и, скорее всего, попросил вручить эти письма только через два дня после его отъезда. Поэтому в Гришином дневнике появилась новая запись:
Ваньку Балабошина неожиданно вывезли с зоны пятнадцатого июня. По дружбе его за сутки предупредили нарядчики под страхом расправы со стороны администрации. Иван, конечно, очень хотел остаться на семерке, но оспаривать приказ начальника уже не успевал, да и не хотел подставлять коллег. Все, естественно, понимали, что этот отъезд связан с его длинным языком. Балабошин любил поразмышлять вслух на тему несправедливости и нарушений законов в ЛИУ-7. Его даже вызывал к себе на разговор Ашурков — начальник колонии — и просил прекратить вести дезорганизующую коллектив деятельность, но Ваня, видимо, выводов из этой беседы не сделал. Даже Новиков с главным отрядником Карпиком не смогли ему помочь.
Двадцатого июня, ко дню выпускного в школе, работники клуба подготовили праздничный концерт, который, естественно, вел Григорий. Николай Степанов своим шикарным оперным баритоном исполнил несколько собственных песен под гитару, а Тополев спел «Березы» и «Журавлиную песню», после которой прослезились даже взрослые дамы, а также прочитал стихотворение Асадова «Как много тех, с кем можно лечь в постель». Зал был в восторге и долго хлопал всем участникам. Учительницы пообещали ходатайствовать перед руководством колонии о поощрениях. Правда, Новиков, как главный по культурно-воспитательной работе, был, как всегда, не всем доволен.