Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 42)

— Имя-отчество мое знаете? Похвально! Вы на тройке, кажется, в швейном цеху работали?

— Да. Сперва на машинке, а потом закройщиком.

— Тут в вашем личном деле написано, что вас уволили в феврале, — глядя в папку с бумагами, констатировал Новиков. — Это почему?

— Из-за отъезда в ЛИУ-7, — не задумываясь, ответил Гриша.

— А почему вы решили перевестись в нашу колонию? — оторвав взгляд от дела и пристально посмотрев на Тополева, спросил подполковник.

— Решил вылечиться от алкоголизма, — словно рапортуя, отвечал Григорий.

— Что-то не похожи вы на алкоголика! Вам уже сорок два года, а выглядите вы не старше тридцати. Когда в лагерь попадете, увидите, что ваши ровесники смотрятся на вашем фоне старыми дедами. Вот они реальные алкаши…

— Наследственность по линии матери у меня хорошая. Да и пил я только дорогие качественные напитки, вот и сохранился хорошо.

— Врет и не краснеет! Молодец! Так, ладно, у кого-нибудь есть еще какие-то вопросы?

— Хронические заболевания имеются? — заботливо спросила врач.

— Никаких! Здоров, как тридцатилетний перед банкетом, — задорно ответил Гриша.

— Просил ли кто-нибудь из осужденных или сотрудников колонии у вас деньги за какие-либо услуги или обещания? — неожиданно разразился вопросом майор — видимо, старший оперативный сотрудник ЛИУ-7

— Нет, конечно! Да у меня и нет ничего. Я бедолага[84]! — не моргнув и глазом, соврал Тополев.

— А что это за жалобы вы там написали еще в прежней колонии? — вдруг спросил Новиков.

— Да я уже пожалел, что их написал, если честно. Так они меня там достали, что я не выдержал и отправил письмо в прокуратуру.

— Вымогательство, незаконное увольнение… — глядя прямо в глаза Тополеву, перечислил подполковник. — Надеюсь, у нас писать ничего не собираешься?

— Только ходатайства на условно-досрочное! — пообещал Гриша.

— Обещаете?

— Давайте договоримся: вы без беспредела — я без жалоб, — предложил Григорий.

— Хорошо, договорились. Еще вопросы имеются? — поинтересовался Новиков и обвел коллег взглядом. Не дождавшись ответа, постановил: — В первый отряд! Можете идти.

За Тополевым довольно быстро пришел дневальный и любезно предложил помочь с транспортировкой баула до нового места проживания. За пять минут до этого Гриша наблюдал, как грубо, почти издевательски подгонял своих подопечных дневальный девятого. Чуть ли не пинками и тумаками с отборным матерком он начал готовить их к непростым будням пресс-отряда. Активисты из других бараков были слегка сдержанней, но и они особым гостеприимством и вежливостью не отличались. Это сильно контрастировало с приемом для Григория, который моментально почувствовал разницу.

Козлиный отряд, как называли между собой зэки первый барак, располагался ближе всех к вахте, столовой, футбольному полю и клубу. В трехэтажном здании, помимо отряда, расположенного на первом этаже, находилась и школа, занимавшая два верхних. Локалка была на загляденье образцово засажена цветами среди многолетних елей, дававших обильную тень в солнечные дни, а тем, кто смотрел в окно, — полное ощущение проживания в лесу. В дальнем правом углу двора стояла небольшая квадратная беседка с деревянным столом и скамейками, где сидели двое и играли в нарды. Еще несколько человек медленным шагом прогуливались по асфальтированным дорожкам. Гриша отметил, что никто даже не обратил внимания на появление новенького со скруткой из матраса, что разительно отличалось от зоны общего режима, где все двигались быстро и были чересчур любопытными. Здесь казалось, что время встало или тянется жутко долго, заставляя местных обитателей впадать в задумчивость и тоску, дабы настроить их на философский лад и раздумья на тему содеянного и искупления вины.

Открыв входную дверь, Григорий оказался в большом холле с высокими белыми потолками, светло-салатовыми стенами и темно-бежевой плиткой на полу. На левой стене висел телефонный аппарат «Зона-телеком», напротив входа стояла тумбочка со стулом дневального. Налево уходил маленький темный коридор, ведущий в каптерку и сушилку, а направо — длинный и светлый в спальню, кормокухню, сантехническое помещение, ПВРку с большим плоским телевизором и рядами удобных откидных кресел, как в старом сельском кинозале.

Первой комнатой справа был кабинет, на двери которого красовалась отполированная до блеска металлическая табличка, объясняющая, что внутри проходят процедуры релаксации и занятия психологической поддержки. Там за большим широким столом в высоком кожаном кресле сидел завхоз отряда и всей зоны Миша Ушастый и внимательно разглядывал рыбок в огромном аквариуме, занимавшем весь правый угол при входе. Большое окно было зашторено плотным белым тюлем и фактурными темными шторами из велюра с люверсами. Стены были оклеены темно-зелеными тканевыми обоями, а на полу из дорогого ламината лежал синтетический светлый ковер. Весь антураж помещения придавал Ушастому вид большой значимости в местном обществе и заставлял входящего раболепствовать перед ним.

— Входи, входи, Григорий! — громко произнес Миша, вскочив с кресла и подбежав ко входу. — Давно тебя ждем.

В правом дальнем углу на черном кожаном диване сидел Женя Удав, который при появлении Гриши тоже поднялся и подошел поздороваться. После взаимных рукопожатий завхоз пригласил Тополева присесть и попросил дневального принести им свежезаваренного чая с конфетами и эклерами.

— Как тебе у нас, нравится? — спросил Миша и уселся напротив в свое излюбленное кресло.

— Шикарно, — задумчиво ответил Гриша и покачал головой от восторга. — Пансионат, а не колония! Выходить на волю не захочешь!

— Ты удивишься, но некоторые именно так и думают. Тут сроки у большинства больше пятнадцати лет, а есть такие, у кого и двадцать, и двадцать три года. Так что, когда наступает время освобождаться, они сидят у вахты на травке и плачут, потому что на воле у них уже ничего нет: ни жилья, ни работы, ни знакомых, ни родных. А тут у них все свое, близкое, тут они все знают, и их все знают. Выходят такие за забор, погуляют на полученные в кассе колонии деньги день-два — и снова идут на преступление, чтобы опять здесь оказаться — дома, так как для них дом тут, а не там.

— Неужели такие сроки огромные? — с удивлением переспросил Григорий.

— А ты пройди по жилке, почитай бирки на кроватях, — посоветовал Удав. — Там и тридцатый год освобождения, и даже тридцать четвертый найдешь.

— Кошмар какой! — отреагировал Гриша.

— Да! Так что ты со своей трешкой им как кость в горле будешь. Для большинства срок три года — это время от завтрака до обеда, — философски отметил Миша. — В основном не менее восемидесяти процентов контингента — это бедолаги, поэтому закурить не давай, а то не отстанут!

— Да я и не курю! — как-то даже с жалостью посетовал Тополев.

— Вот и отлично, а то это общество быстро тебя вычислит и замучает просьбами. Контингент здесь жесткий, весь синий от наколок, потому что сидят с детства, и очень прожженный. Они же, как рентген, тебя считают с ног до головы: сразу поймут, что ты добренький, и тогда пиши пропало. То дай пачку сигарет в долг до зарплаты, то отрежь сырку чуток, то разреши колбаску твою попробовать, то давай чаю твоего попьем с твоими конфетами, а у самих кроме дырки в жопе ничего за душой нет. Они, естественно, тебя кинут и ничего не отдадут, и нам с Удавом придется опять рукоприкладством заниматься и рожи их грязные чистить до крови, только результата от этого, кроме как морального удовлетворения, не будет. Так что сразу дай себе зарок: никому и ничего не предлагать и не давать. Не порти мне отряд своей добротой, понял?

— Понял, — грустно ответил Гриша. — А семейничество у вас присутствует?

— Очень редко. В основном все поодиночке, чтобы окончательно веру в людей не потерять, потому что, как показывает время и мой тюремный опыт, рано или поздно семейники все равно рассираются из-за мелочей и потом до конца срока смотрят друг на друга волками.

— Вообще, чтобы ты понимал, на этой зоне все решают завхозы, — подключился Удав. — Если что-то, не дай Бог, случилось, первым делом иди к нам, а не к мусорам. Мы вопрос быстрее решим и качественнее. Миша в лагере на правах положенца, хоть и завхоз, потому что зона красная, и все спорные вопросы решает сам. Он на связи со всеми положенцами и смотрящими по Тамбовской области, поэтому всегда в курсе всех событий. Вот, к примеру, с месяц назад от вас, с тройки, привезли одного фуфлыжника, который решил у нас сховаться от блатных, но не тут-то было. Позвонил Феруз Мише и попросил показательно проучить гниду. Его в девятом отряде отпиздили хорошенько и с лестницы скинули, да так, что он ногу сломал и теперь без палочки передвигаться не может. Эта мразь, естественно, на вахте настучала, что его покалечили, пришли мусора в отряд, и все зэки, как один, написали объяснительную, что он сам упал с лестницы, так как был сильно пьян от чифиря. До сих пор сидит в безопасном месте, боится на зону идти. Так до звонка и останется там.

— И что, никто из стукачей не доложил операм, как реально дело было? — удивленно спросил Тополев. — Или у вас тут стукачей нет?

— Стукачей больше, чем порядочных сидельцев, как и везде, — поднял свою излюбленную тему Миша. — Вот ты заметил, что на зоне практически нет ментов? Не ходят они со шмонами, внезапными проверками или обходами! Только два раза в день на построение приходят, карточки с фамилиями достают и личный состав проверяют, не умер ли кто. И все! Не надо им режим закручивать, запреты у зэков отбирать и контролировать ситуацию. На это мы есть — завхозы и актив. На нас вся дисциплина держится и весь порядок в лагере. Если кто-то накосячит, мы первые реагируем и по-нашему наказываем жестко, цинично и показательно. Ну, а уж если нам достанется невменько какой-то, вот тогда ментам его сдаем, и они уже по-своему его в чувства приводят. Должность завхоза предполагает как ответственность за порядок на вверенном тебе участке, так и возможность заработать и получить долгожданное УДО. Поэтому за эти должности сражаются, дерутся, выгрызают, как могут: предательством, подставами, враньем. Есть целые кланы завхозов, группировки по интересам, ну и, естественно, противостояние этих кланов. Например, в моем первом отряде живут завхозы клуба, бани, столовой, карантина, медсанчасти, дневальные ШИЗО и ЕПКТ[85], а значит, я через них контролирую эти участки тоже — ну и, соответственно, зарабатываю на них. И ни один другой завхоз не может на мою территорию посягать. А вот завхоз пятого отряда полностью контролирует швейку, завхоз четвертого — окна, восьмого — теплицы. Поэтому если я, например, захочу свежих помидоров или робу сшить себе или кому-нибудь из своих, то должен заход сделать через завхозов восьмого и пятого бараков. Так мы тут все устроили, и на этом порядке и мироустройстве держится зона. А если кто попробует нарушить наши законы, то тому быстро объяснят правила поведения.