Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 41)

Владимир был пухленьким изнеженным домашним мальчиком, которого посадили за растрату на четыре года. Он подрабатывал на бензоколонке, и однажды проворовавшийся директор решил повесить все свои косяки именно на него. В первый же день после задержания оперативники быстро поняли, что этот рохля легко сделает им статистику по раскрываемости, если они слегка нажмут на него. В СИЗО Моршанска сокамерники по настоятельной просьбе сотрудников оперчасти увидели в формах пухляша излишнюю женственность, затащили его в сортир, посадили на унитаз, прилепили на лоб фотографию голой бабы и заставили по очереди сосать их члены. Затем бросили его матрас к туалету и объявили обиженным. На следующий день Володя подписал все, что хотел следователь, лишь бы только его перевели в другую камеру.

Николай из Рассказово получил четырнадцать лет строго режима за показ своего полового органа четырнадцатилетней девочке и оторванный капюшон на куртке пятнадцатилетнего мальчика. Суд был скорым и непредвзятым. Из всех доказательств по делу были только признательные показания осужденного. Как рассказал сам Коля, студент третьего курса факультета прикладной математики, гордость потока и любимец всего двора, в районе их общежития в Моршанске действительно не так давно появился эксгибиционист, который любил показывать свое обнаженное тело молоденьким девочкам и мальчикам. И вот однажды по дороге из института в общагу его остановили полицейские и попросили быть статистом в опознании опасного преступника. Он из любопытства согласился и, получив табличку с номером, вместе с другими четырьмя молодыми людьми зашел в комнату, встал лицом к зеркалу. Минут через пятнадцать зашли три амбала-опера. Сильно ударив его под дых и по шее, скрутили руки за спиной и вывели в другой кабинет. Там его посадили на железный стул и пристегнули наручниками к металлическим прутьям решетки камеры, объяснив, что потерпевшая узнала в нем извращенца, который показывал ей свой член, а потерпевший — человека, который гнался за ним для изнасилования и оторвал ему капюшон от куртки. Коля, естественно, отрицал свою вину. Он даже вспомнил, что в те дни, про которые говорили дети, вообще готовился к сессии дома у матери, но опера были неумолимы. Они не хотели проверять алиби задержанного, а просто пустили через него ток из розетки и выбили необходимое признание.

— Раз в обиженку в СИЗО не загнали, значит, говорит правду, — резюмировал завхоз карантина, также слушавший рассказ Коли.

— Хочешь, я тебе кассационную жалобу напишу? — предложил Гриша. — Можем вплоть до Верховного суда дойти. Там такие дала развалить возможно!

— Спасибо тебе! Я, может быть, воспользуюсь твоим предложением позднее, а сейчас мать адвоката дорогого наняла, дом для этого продала и в квартиру переехала. Он сказал, что надо настоящего преступника поймать, только тогда обвинения могут снять, а пока все бесполезно, потому что я во всем признался.

За несколько дней до распределения по отрядам в карантин начали приходить завхозы и тягать к себе новеньких на разговор. Кто-то искал себе дневального, кто-то — бесплатную рабочую силу, интересовали также художники, чтобы рисовать стенгазету и плакаты, и мастера по ремонту помещений.

Гриша очень ждал, что кто-нибудь придет к нему из гаража договариваться о работе, как обещал Боря Нестеров на тройке, но никто не шел. Была у него надежда и на завхоза пятого отряда, в котором жили те, кто работал в швейном цеху, но ни один из местных козлов даже не захотел с ним говорить. Складывалось впечатление, что все сторонились Тополева, как прокаженного, а один по секрету даже заявил Собаке, представлявшему интересы Гриши, что с таким личным делом, как у него, лучше к себе в отряд не брать.

В последний перед выпуском вечер в барак карантинного отделения пришел очень высокий крепкого телосложения парень лет тридцати пяти с уникальным взглядом гипнотизера. Он пригласил Григория на разговор тет-а-тет в том же кабинете, где с ним беседовал оперативник.

— Меня зовут Женя, в лагере кличут Удав. Может, слыхал уже?

— Привет, Женя! — поздоровался Тополев. — Нет, пока не слышал про тебя ничего.

— Ну, тогда давай знакомиться! — Тот протянул руку и крепко пожал Гришину кисть. — Я правая рука завхоза первого отряда Миши Ушастого. Про него-то, наверное, слышал?

— Про него слыхал. Собака рассказывал. Да и видел, по-моему, тоже, когда мусорный бачок выносил.

— А ты внимательный, как я посмотрю! — весело отреагировал Удав и широко улыбнулся. С таким выражением лица он действительно был очень похож на огромную змею, смотрящую на кролика перед броском. — Много о тебе слухов разных ходит, да и шлейф мутный за тобой из трешки и Бутырки тянется… — задумчиво произнес он и еще внимательнее впялился взглядом в собеседника. — Буду с тобой откровенен, — продолжил Женя после минутной паузы, во время которой он несколько раз глубоко затянулся сигаретой, срисовал реакцию Гриши, который старался быть абсолютно спокойным и даже слегка как бы равнодушным к услышанному, и выпустил едкий дым в потолок. — Менты тебя боятся и на промку выпускать не будут. Чего-то там им троечные мусора в уши напели про тебя, поэтому и трухают. Так что у тебя есть два пути. Первый — в девятый отряд на перевоспитание. Но, как нам про тебя рассказали блатные с тройки, долго ты там не задержишься: либо ты их, либо они тебя. Есть и второй — к нам в первый под крыло Ушастого. У нас в отряде проживают столовские, банщики, клубные и прочие завхозы школы и ПТУ. Отряд, можно сказать, элитный: вся здешняя интеллигенция скопилась именно у нас. В других бараках, если честно, даже поговорить не с кем — одно быдло и люмпены.

— Я все понял, Евгений! Сколько? — прервал Удава Гриша.

— Смотри, за спокойную жизнь в отряде и на зоне, за право не выполнять сто шестую, иметь постоянную сотовую связь, валяться на шконке почти в любое время суток, тогда как другим это запрещено, и, самое главное, гарантированные поощрения по итогам каждого квартала — всего сто тысяч рублей.

— Единоразово? — заинтересованный предложением, переспросил Григорий.

— Десять тысяч завтра после распределения, а остальное можно в течение недели-двух.

Предложение было действительно заманчивым и вполне реалистичным. Ценник тоже показался Тополеву демократичным и незавышенным. Десять тысяч у него уже гарантированно были: по его просьбе Наташа с Богданом еще не отправили ему ежемесячную выплату за апрель из-за переезда в другую колонию, и теперь он смело мог воспользоваться своими кормовыми на первый взнос. Оставалось всего ничего — найти оставшиеся девяносто. Он подумал, что за две недели точно сможет уломать родственников на более существенный вклад в его судьбу или уговорить Ларису дать ему взаймы на какое-то время. Либо, на крайний случай, постарается собрать такую сумму по знакомым. Сто тысяч были не столь существенной суммой, чтобы стать для него проблемой, и он решил согласиться, понимая, что перспектива оказаться в девятом отряде и каждую минуту бороться за свое право называться человеком, а не животным, мало его прельщала.

— И до моего освобождения больше никаких вливаний от меня не потребуется? — уточнил Гриша.

— Никаких, — уверенно ответил Женя. — Это тебе не трешка с заоблачными ценниками и кидаловом направо и налево. Тут тарифы намного скромнее, как, впрочем, и контингент. Вот, к примеру, почем у вас там лимит стоит?

— Блок «Парламента».

— Во-о-от! А тут — всего три пачки «Явы». Поэтому перед тем как с кем-нибудь договариваться об услугах или ништяках, сперва посоветуйся и узнай расценки, а то поприезжают тут всякие москвичи — и своими занебесными ценниками только бедолаг смущают и устоявшиеся цены ломают.

— Хорошо. А что со связью? Ты сказал, что в эту сотку входит мобильная связь.

— У нас с Ушастым есть две трубы: фонарик[81] и лопата[82] — пользуйся на здоровье. Только деньги на симку не забывай закидывать — и все.

— А свой телефон я смогу купить?

— Понимаешь, здесь нет, как в других колониях, барыг или свободного рынка трубок. Тут их опера приносят лично тем, кому доверяют, а ты пока какое-то время точно в этот круг входить не будешь, поэтому только через нас.

— Хорошо, я согласен! — подтвердил свое намерение пойти в первый отряд Григорий.

— Отлично. Тогда завтра на распределении, пожалуйста, будь полюбезнее с Новиковым — он сейчас ВРИО[83] начальника колонии. Ну, а так он замполит. А Миша сегодня с ним все перетрет и договорится. Так что, надеюсь, завтра в это же время будем у нас в каптерке кофе пить с пирожными.

На следующий день около одиннадцати в карантинное отделение пришли сразу пять офицеров и одна девушка из медчасти. Расположившись в единственной отдельной комнате, они стали вызывать тех, кто уже отбыл две недели в карантине, по одному: на беседу и выписку.

Тополева вызвали пятым. Когда он вошел, первым делом подробно представился, как положено: с полным ФИО, статьей, сроком по приговору и датой освобождения.

— Вы у нас из ИК-3 приехали? — начал беседу Новиков.

— Так точно! — ответил Гриша.

— Вы что, военный? — переспросил ВРИО начальника колонии.

— Офицер запаса, Алексей Владимирович! — громким и четко поставленным голосом рапортовал Григорий.