Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 33)

— Николаич, помоги мне, пожалуйста! — начал Тополев. — Я хочу перевестись со швейки куда-нибудь.

— Я тебя понимаю, — ответил мастер, будучи в курсе непростой ситуации в цеху. — В пекарне место освободилось. Пойдешь?

— С удовольствием! — обрадовался Гриша.

Они быстрым шагом дошли до маленького кирпичного строения рядом со столовой. Внутри пекарни сидел замначальника по промке Бойко. Средних лет подполковник был лысоват и явно стеснялся своей проплешины, стараясь скрыть ее за коротким полубоксом. Его чисто выбритое лицо вечно сияло, как масляный блин, из-за жирной кожи, а манеры человека из самых низов, внезапно выбившегося в большие начальники, напоминали повадки дореволюционного торгаша средней руки в скобяной лавке или управляющего на барском дворе. Гриша еще ни разу не пересекался с ним так близко — это была их первая встреча.

Николаич вкратце обрисовал ситуацию и желание своего подчиненного перейти со швейки, но без подробностей.

— Скажите мне, пожалуйста, — я обещаю, что это останется между нами, — вы уходите из-за Кибы? — спросил Бойко.

— Владимир Евгеньевич, я ничего не боюсь и ни от кого не скрываю, что моя дальнейшая работа с Кибой может привести к конфликту, поэтому и прошу перевести меня куда-нибудь.

— Я слышал о конфликтной ситуации в вашем подразделении, но пока не могу убрать Кибу, потому что на нем все держится.

— Это ошибочная точка зрения. У нас появилось довольно много опытных специалистов, которые и без него могут спокойно выполнять план, а при определенных донастройках можно увеличить производительность труда в разы.

— Конкретно вы смогли бы возглавить швейный цех? — внимательно посмотрев на Тополева, спросил подполковник.

— Конечно, он может! — чуть ли не закричал Николаич. — Он зам Кибы, его там все уважают, и еще он оказался прекрасным раскройщиком!

— Да, смогу, — без особой радости ответил Гриша.

— Я попрошу вас пока не увольняться со швейки и не разглашать наш разговор. Думаю, мы с вами сработаемся.

— Спасибо, Владимир Евгеньевич! — поблагодарил Тополев и уже собрался уходить.

— А про какие вы донастройки говорили? Можете мне в письменном виде предоставить ваши соображения по оптимизации работы до завтрашнего вечера?

— Да, конечно. Я тогда через Николаича передам.

— Договорились. Идите работать. И молчком!

Киба вызвал Григория к себе, как только тот вернулся в швейный цех, и сказал, что ничего личного, но с сегодняшнего дня тот теперь работает за швейной машинкой. Выполнив дневной план, Гриша начал письменно излагать свое видение оптимизации производственных процессов. Помимо технических и логистических изменений, он упомянул и экономические. Будучи финансистом, быстро рассчитал себестоимость, исходя из полученных от мастеров и бугра данных, а также сумел сравнить ее с отпускной ценой на готовые изделия. Ввиду того, что зарплаты сотрудников швейного цеха были в среднем менее двух тысяч рублей, а фонд оплаты труда по своему весу в общих затратах был основным источником расходов, то такая низкая зарплата с точки зрения налогообложения была невыгодна колонии. Поэтому, приложив все расчеты, Григорий предложил выплачивать хотя бы по пятнадцать тысяч рублей плюс премии за перевыполнение плана — как дополнительный стимул для хороших работников. Это заключение было его роковой ошибкой: как оказалось, по бумагам примерно эту сумму и выплачивали работягам, хотя в кассе они получали меньше в десять раз, а разницу забирал себе Бойко.

Затем, разбираясь в тендерной документации по закупкам колонии, к которым дал ему доступ мало смыслящий в бумагах такого рода Николаич для выполнения задания Бойко, полученного в пекарне, Гриша обратил внимание, что в договорах часто присутствует одна и та же компания, на которой в основном и оседала большая часть прибыли. Этот факт он тоже отразил в своем отчете. К несчастью для Григория, генеральным директором и основным учредителем этой фирмы оказалась теща Бойко под своей девичьей фамилией. Но Гриша об этом узнал несколько позднее, когда смог через интернет пробить компанию. Неожиданно для самого себя Тополев раскрыл преступную схему заместителя начальника и ему же, не догадываясь ни о чем, ее же и доложил.

Вечером Григория вызвал к себе Шеин. Он, как обычно, долго переливал из пустого в порожнее, но обозначил в целом три основных направления: почему Гриша не хочет ехать на семерку; почему нужно перестать мешать Кибе; почему на швейке все должно быть спокойно. Выслушав начальника колонии и для приличия кивнув в знак согласия, Тополев в очередной раз понял, что Шеин то ли боится, то ли не хочет говорить прямо на сложные темы. Поэтому каждый их разговор заканчивался одной и той же фразой: «Подумайте сами, и вы все поймете».

Болеть в колонии оказалось намного тяжелее, чем в тюрьме. Гришу сильно продуло на промзоне во время ожидания съема[57], и он слег с высокой температурой. Сил пойти в медсанчасть и ждать там в очереди, чтобы получить хотя бы таблетку парацетамола, у него не было. Такой поход в минус двадцать пять мог запросто стоить ему воспаления легких, поэтому свой самостоятельно диагностированный бронхит Тополев решил лечить чаем с лимоном, медом и имбирем. На работу он, естественно, не вышел, а на следующий день не смог даже встать с кровати для выхода на проверку. К вечеру его бил сильный жар, а градусник, выпрошенный взаймы у завхоза тринадцатого отряда Кирюши, показывал больше тридцати девяти.

Матрешка, использовав весь свой шарм, очаровал медсестру в медсанчасти и выпросил у нее пачку слабеньких антибиотиков. С ними дело пошло на поправку, и на шестой день болезни Гриша уже смог снова приступить к работе, хотя был еще не вполне здоров.

Киба дал своему бывшему заместителю, несмотря на его высокую квалификацию, выполнять самую неблагодарную и элементарную работу, показывая тем самым всем своим подчиненным, что бывает с теми, кто идет против него. Гриша абсолютно спокойно на все реагировал и даже отчасти был благодарен бугру за то, что дал возможность отдохнуть после болезни на легком участке производства.

И снова посреди дня — вызов Шеина на разговор. В этот раз он, одетый в гражданское, стоял рядом с вахтой и общался со своим доверенным лицом, через которого занимался решением всех денежных вопросов с контингентом. Доверенным был заключенный Свиридов из двенадцатого барака. Они были знакомы еще по воле, и когда Свиридова посадили за мошенничество в особо крупном размере, он, естественно, оказался на зоне своего крестного. Не рискуя заводить материальные отношения с осужденными, Шеин решил включить в свой механизм по зарабатыванию денег близкого ему человека из числа заключенных. Лучшей кандидатуры на это место, естественно, не нашлось.

Свиридов решал абсолютно все вопросы в ИК-3, начиная с поощрений и заканчивая положительными характеристиками для суда за подписью начальника колонии. За каждую услугу был свой определенный тариф, который менялся в зависимости от трудности вопроса и личности просящего. Он также рассказывал своему покровителю все последние новости и слухи, в общем, держал его в курсе происходящего. Понятно, что Свиридова никто не смел трогать: ни блатные, ни мусора, — чем тот и пользовался. Он даже мог позволить себе ходить по территории лагеря с сотовым и открыто разговорить по нему. Для него не существовали режим и правила внутреннего распорядка: он был показательно неприкасаемым.

Шеин специально продемонстрировал Тополеву своего неформального решалу, чтобы тот сделал для себя вывод, через кого надо с ним договариваться.

— Что, вдруг скоропостижно заболели? — с вопроса начал беседу начальник колонии.

— У вас и поболеть нормально не дадут! Того и глядишь помрешь скоропостижно, — дерзко ответил Гриша.

— Вы все деньги выплатили Наташе? — как будто не заметив последней фразы, спросил Шеин.

— И не собирался, Алексей Валерьевич. Этот вопрос закрыт и обсуждению не подлежит, если только с прокурором по контролю за исполнительными учреждениями.

— На семерку не желаете уехать? — снова задал свой любимый вопрос начальник.

— Нет, не желаю. Здесь много дел осталось незаконченных.

— Еще раз услышу, что вы мешаете Кибе работать, то я покажу вам, что такое, когда тигр скалит зубы. Идите работать!

Когда Гриша вернулся на швейку и сел за свой рабочий стол, к нему подошел бугор и тихо спросил, можно ли его поздравить с официальным проигрышем. Тополев, еле сдерживая эмоции, ответил, что не очень понимает, о чем тот говорит. На этом их общение прекратилось совсем, а двадцать пятого января его не выпустили на промку, сославшись на то, что его рабочая карточка потеряна.

Каждый день в 8:15 он выходил на построение на плацу и каждый день, не услышав своей фамилии и поговорив с Николаичем, возвращался в отряд. Вскоре пошли слухи, что его уволили.

Почти каждый день в восьмой барак приходили дубаки[58], чтобы поймать Тополева на каком-либо нарушении и вкатить выговор. Однажды за полчаса до отбоя после команды дневального «готовимся ко сну» прибежал дубак Коля и попытался выписать выговоры всем, кто уже лежал в кровати, — якобы за нарушение распорядка дня. Всех спас отрядник Валера Иванов, который отстоял своих подопечных на вахте. В другой день появился лично ДПНК Кавалерист и зашел в ПВРку, где большинство членов отряда смотрели телевизор. Как обычно, многие были одеты не по форме: в майках и без бирок с фамилиями. Благодаря хорошему настроению капитана все отделались устными замечаниями.