Макс Фрай – Замечательный предел (страница 65)

На улице было холодно, примерно как дома, хотя, по идее, Вильнюс гораздо южней. Понятно, что ранним утром на Балтике не будет жарко, как в полдень на побережье Эгейского моря, но плюс семь? В конце мая?[66] Так не должно быть, эй! Хорошо, что на Родос уехал в куртке. И не забыл её там, впопыхах собираясь в последний момент. А то пришлось бы искать кофейню, завернувшись в хозяйский плед.

Остановился у соседнего дома, посмотрел в гугл-карты – куда теперь? Навигатор оптимистически сообщал, что кофейни тут буквально везде. Впереди, справа, слева, куда хочешь, туда и иди. Пока выбирал направление, учуял запах свежесмолотого кофе, такой сильный и яркий, словно прямо под нос принесли. Сказал себе: это кто-нибудь дома готовит кофе, форточку на кухне открыл, но всё равно будем считать подсказкой, а то что-то я затупил. Повернул налево, за угол и почти сразу увидел открытую дверь. Он её тогда ещё не узнал, просто подумал: «А вот и кофейня». Но всё равно не вошёл, а пулей туда влетел, словно откуда-то знал (не знал и не мог, это не было правдой), что дверь открывается всего на секунду один раз в тысячу лет. Бариста, большеглазый, растрёпанный, по-мальчишески тонкий, смотрел на него с таким растерянным видом, словно всю жизнь был уверен, будто люди никогда не заходят в кофейни, отлично от них тут скрывался, и вдруг кто-то взял и пришёл. Томас и сам удивился. Сказал ему:

– Митя. Ты же никогда так рано не открывался. Что случилось? Всё хорошо?

Сначала сказал, а потом уже вспомнил, откуда он знает Митю. И всё остальное. Ну или не всё, но вполне достаточно, чтобы рассмеяться до слёз. Это почти то же самое, что заплакать. Он даже в детстве не плакал, но как не плакать тому, кто всё потерял и (кажется) снова нашёл.

Митя подождал, пока он досмеётся. И только тогда ответил:

– Хорошо ли, не знаю. Всё странно. Но кофе сегодня отличный. Сейчас будет готов. Наконец-то обжарка как надо. И ты пришёл. Томка, Заяц. Какое счастье! Так ты тогда не уехал кататься на поезде? Ну, когда меня тоже звал.

Томас с усилием шмыгнул носом, вовремя вспомнив, что в детстве это помогало не разрыдаться, когда на разбитый, к примеру, локоть льётся ядрёный огненный йод. Сказал:

– Уехал. Теперь думаю, зря. По-моему, быть чёрт-те где, кем попало – это всё равно что не быть. С другой стороны, я же вернулся. И вспомнил. И на Родосе было отлично. Хорошо, что я туда съездить успел.

– Где? – рассеянно переспросил Митя.

– На Родосе. Это остров… – начал объяснять ему Томка, одновременно холодея от ужаса при мысли, что здесь никакого Родоса больше нет. И Таллинна. И всего остального мира. Только Вильнюс и Митя с кофейней. Последний оплот.

– Да, я помню. Просто плохо расслышал, – сказал Митя и дал ему чашку. – Вот кофе. Пей. Художник из этого дома, как его? А, Казимир. Он сюда иногда заходит. Говорит, лучше моего кофе ни в каких волшебных мирах не пил.

– Мирка, – вспомнил Томас и улыбнулся. – Говоришь, он заходит? Такой молодец. А ведь я помню, как мы его провожали. Он же первым уехал. И тоже вернулся, ну надо же. Или это я «тоже»? Потому что он раньше успел? Неважно. Кофе у тебя гениальный. Я его много лет хотел.

– Ты много лет не пил кофе? – удивился Митя. – Как такое возможно? Это где же ты был?

– Да пил конечно. Литрами. Но как ты, не варят нигде.

Он ещё говорил, вцепившись в тонкую белую чашку, как будто она могла его удержать. Но уже видел, что стены кофейни стали прозрачными; нет, не прозрачными, просто больше не было ни черта. Закричал, как дурак, ну а что оставалось делать:

– Митька, стой! Не смей никуда исчезать!

Мити не было, но Томка его ещё слышал. Митя успел сказать:

– Ничего, ты потом, наверное, снова появишься. Кто один раз пришёл, обязательно возвращается, так говорит Казимир. Хотя я надеялся, ты навсегда останешься. Хорошо хоть кофе со мной попил.

Томка, Заяц (он теперь знал, когда и откуда взялось это прозвище, Мартовский Заяц, конечно, он в юности сильно чудил) стоял на перекрёстке улиц Доминикону и Швенто Игното (он по-прежнему не знал этот город, но там как раз указатель был). В руках он держал белую чашку из тонкого фарфора – у Мити в кофейне посуда всегда была зашибись. В чашке осталось немного кофе, причём он даже ещё не остыл. Поэтому Томас его тремя маленькими глотками, а не залпом допил. И наконец-то заплакал. И понял, зачем люди плачут. Сразу стало настолько легче, что вполне можно жить. Плакал, но уже улыбался сквозь слёзы, шёл куда-то, не разбирая дороги, прямо по мостовой. Хорошо, что так рано утром на улицах Старого города почти нет машин.

Думал: ясно теперь, что это была за потеря. Не просто так я хандрил. Думал: как я вообще не спятил? Без себя, без друзей, без всего, что так сильно любил. Думал: ладно, с любимыми потом разберёмся, но себя-то я от Митьки вместе с чашкой сюда притащил.

Вильнюс, май 2022

Миша сразу его узнал. Даже не столько проходящего мимо высокого человека с грубо очерченным, но красивым, как у местных деревянных статуй лицом, сколько внезапную перемену в своём настроении – вот этот беспричинный восторг, когда к тебе приближается праздник, даже если он с виду хмур и растерян, неважно, это же Томка, рядом с ним всегда хорошо.

– Томка, – сказал он негромко, скорее себе, чем ему.

Но хмурый растерянный человек сразу остановился как вкопанный, огляделся по сторонам, увидел Мишу, улыбнулся беспомощно краешком рта, скривился по-детски, как будто ушибся и пока не решил, настолько ли сильно, чтобы рыдать. Наконец сказал по-русски с довольно заметным акцентом (стоп, а разве у Зайца был какой-то акцент?):

– Если ты Мирка, спасибо за это. Только, пожалуйста, не исчезай.

После этого Мирка (вряд ли Миша, тем более не Анн Хари) повис у него на шее. Пообещал:

– Не исчезну.

– Вот постарайся. А то Митя почти сразу исчез. Даже нормально поговорить не успели.

– То есть ты видел Митю? Ты был там, где Митя?

– Да. Я сегодня ночью приехал, рано утром вышел из дома, свернул за угол, а там Митина кофейня, и дверь нараспашку, я сразу подумал, что дело неладно, где это видно, чтобы он открывался в семь. Вошёл и всё сразу вспомнил. Себя и всех нас. Что с нами случилось, как я уехал на поезде, почему столько лет жил практически без сознания, не зная, кто я такой.

– Вспомнил? Ну совсем хорошо.

– Не совсем. Митя-то исчез. И кофейня. – Томас достал из кармана куртки белую чашку, показал: – Чашка осталась. И кофе в ней тоже остался. Но я уже без Мити его допивал. Слушай, что вообще происходит? Почему всё смешалось? Почему я то там, то здесь?

– Потому что «то там, то здесь» – наш актуальный способ существования. Ничего, разберёшься. Куда ты денешься. Главное, ты нашёлся. Ты есть! А к Мите мы с тобой ещё сходим, я тебя, как смогу, отведу. И обязательно в нашу «Исландию». Там пока нет ни Инки, ни Гларуса, но по-прежнему есть глинтвейн. Мы с Лехом его до сих пор не допили, хотя кто скажет, что мы не старались, будет предан анафеме за клевету…

– С Лехом? – перебил его Томас. – Так Лех там тоже остался? Вообще охренеть.

– Не остался, вернулся. Но так даже круче. Он тебе сам расскажет при встрече. Однажды, когда-нибудь. А прямо сейчас… ты же никуда не торопишься?

– Торопиться мне точно некуда, – усмехнулся Томас. – Я беззаботный турист. А если бы было куда, забил бы. Даже на самолёт. Даже если бы сам был пилотом. Всё равно пошёл бы с тобой.

От полноты чувств Миша снова повис у него на шее. Сказал:

– Надо срочно выпить за встречу, а то никаких нервов не хватит. Сейчас пойдём в отличное место. Только подожди буквально минуту, сначала я позвоню.

Достал телефон и набрал Юрате. Она ответила сразу, словно ждала звонка весь вечер, не выпуская из рук телефон.

– Я только что Томку на улице встретил, – сказал ей Миша. И на всякий случай покрепче ухватил Томаса за предплечье, хотя тот не выказывал намерения убежать.

– Он помнит? – первым делом спросила Юрате.

– Да. Говорит, что утром был в кофейне у Мити и всё вспомнил, как только переступил порог. Потом Митя с кофейней исчезли, а память осталась. И Митина чашка. Томка кремень, конечно. Я бы с ума сошёл.

– Ты-то да! – рассмеялась Юрате. – Тебе только повод дай. Ладно, тащи Томку в «Крепость».

– Естественно. А куда ещё.

– Вы где? Далеко?

– Отсюда идти минут двадцать.

– И мне примерно столько же. Значит, устроим соревнование. Кто первый? На старт, внимание. Время пошло.

– Это ты с кем разговаривал? – спросил Томас, когда Миша спрятал в карман телефон.

– С Аньовом. Правда, сейчас он Юрате.

– Кто?

– Юрате. Сам скоро увидишь. Но всё равно Аньов есть Аньов… Томка, ты в порядке вообще?

– Чокнуться с вами со всеми можно, – сказал Томас, улыбаясь сквозь слёзы. – А вот возьму и чокнусь! То-то попляшете. Какой из меня на хер кремень.

По дороге они так крепко друг за друга держались, словно на всей земле не осталось иных опор. Миша говорил без умолку. Сразу и обо всём. О том, как сам прожил полвека в беспамятстве, только поезд изредка видел спьяну во сне, но даже в тех снах не мог вспомнить, откуда уехал, от какой беды спасся или сам был этой бедой. И что май здесь на редкость холодный, даже хуже, чем в прошлом году, зато сирень цветёт уже почти месяц и не собирается прекращать. И что Дана – кстати, мы идём в её бар! – вообще ни черта не помнит, но при этом такая же прекрасная, как была. Как украл из «Исландии» Бусину, и когда – нет, не «если»! – Гларус с Иной проснутся, будет страшный скандал, но Лех обещал заступиться, объяснить пострадавшим, что кошка сидела голодная, плюс состоялся полезный для общего дела магический акт. Что у Данки теперь живут кот и куница, кота зовут Нахренспляжа, а куницу – Артемий, сам увидишь, он суперзвезда. И что в этом сбывшемся Вильнюсе каким-то образом выросли наши деревья; нет, не просто похожие, а они сами, как мы с тобой – это именно мы. И как Наира нашла футболку «Мама, я на третьей планете» – ты же их помнишь? – нет, не дома, не там, где Митя, здесь нашла, на съёмной квартире в шкафу. Что наши книги теперь издаются в Лейне; мы с друзьями на них, между прочим, дохрена заработали… Эй, ты чего? Да, я Ловец книг из Лейна, это не новость, сто раз рассказывал. Ты думал, я так шучу? Ну ты даёшь. Не понимаю, что тут такого невероятного. Совершенно нормально быть чуваком из другой реальности, господи, почему нет. Ты сам, между прочим, чувак из другой реальности. И при этом спокойно… ладно, нервно гуляешь здесь.