Макс Фрай – Замечательный предел (страница 52)

– Да, – кивнула Наира. – Весь день об этом думаю. Я, наверное, рада, что мне заранее никто не рассказывал про мою другую… – прошлую? параллельную? – жизнь. Когда сама вспомнила, всё как-то сразу встало на место, и психика справилась. Отто, который был только свидетелем, пришлось гораздо трудней. А чужим словам я бы вряд ли поверила. Но если бы и поверила, всё равно ни черта бы не поняла. Вместо прекрасной правды у меня были бы домыслы и фантазии. Причём, скорей всего, очень страшные. Это хуже, чем просто не знать.

– Так и есть, – кивнула Юрате. – Рассуждаешь, как взрослая.

– Ну я, в общем, давно уже взрослая, – улыбнулась Наира. – Мне по паспорту тридцать лет.

– Когда успела? Не зря говорят, что чужие дети быстро растут.

– Вот я как раз про это спросить хотела.

– Про чужих детей?!

– Нет. Про моих родителей. Они живут в Ереване. В этой жизни. Которая здесь. Теперь я очень хочу их увидеть. Срочно. Не потому, что соскучилась, а… Ну даже не знаю. Убедиться, что мама и папа есть.

– Так убедись, – пожала плечами Юрате. – Кто ж тебе не даёт. Самолёты снова летают, в них пускают без справок, вроде даже больше не заставляют завешивать тряпками рот.

– По-разному, смотря какая компания. Но с самолётами мы разберёмся. У меня про другое вопрос. Дядя Лех сказал, все, кого мы любим, считаются. И мне теперь хочется срочно посмотреть на родителей новым взглядом. Из нового человека. И этим новым человеком их полюбить. Чтобы они точно-точно считались! Не знаю, как объяснить.

– Так уже объяснила, – улыбнулась Юрате.

– А это вообще ничего, – почти беззвучно спросила Наира, – что я пытаюсь своих родителей контрабандой в настоящую жизнь протащить?

– Да лишь бы эта жизнь действительно сделалась настоящей. Всё остальное – детали и пустяки.

– Значит, можно?

– Помнишь главное правило наших последних времён? Можно всё, чего хочет сердце. Даже если я говорю, что нельзя. – Юрате рассмеялась и добавила: – Правило универсальное. Всех касается и обязательно к исполнению. Даже во всего лишь предпоследние времена.

– Мне оно надо! – обрадовался Отто.

– Надо, – подтвердила Юрате. А Наира добавила:

– Твоё сердце – отличный чувак.

– А я, – подумав, призналась Надя, – всегда только так и жила.

– Не сомневаюсь, – серьёзно сказала Юрате. И крепко её обняла.

Лейн, лето второго года Этера

Анн Хари (не Миша, он в Лейне) шёл по берегу моря, по кромке прибоя; ну как по кромке – штаны до колен промочил. Было темно, мы бы сказали «глаз выколи», но на языке, не знающем лжи, лучше быть осторожным и думать: «как будто зажмурился». Небо затянуто тучами, пляж на самой окраине, аж за Садами, тут не горят фонари.

Этим летом ночи часто холодные, поэтому пляжные сарафаны стремительно вышли из моды, зато так же стремительно вошли в моду накидки в виде тонких, почти невесомых стёганых одеял. Анн Хари был от этих накидок в восторге, носил их не только у моря, а всегда и везде. Говорил, что, закутавшись в одеяло, сразу ощущаешь себя по ту сторону повседневных забот. Как будто то ли ещё не проснулся, то ли напротив, вот-вот уснёшь.

Этих самых повседневных забот у Анн Хари было не то чтобы много. Сварить утром кофе, сбегать в лавку за хлебом, съездить в центр за новыми книгами и кошачьей едой, посидеть там в кофейне, заглянуть в какое-нибудь издательство, повидаться с коллегами, узнать последние новости, надрать черешни по дороге домой. Плюс оставаться счастливым и безмятежным, иначе деньги на ветер – в смысле отпуск пойдёт не впрок. Это на самом деле не так просто, как кажется, когда ты Ловец книг Анн Хари и художник (несбывшийся) Казимир, с вечным шилом в каком надо месте, с вечной неугомонной бездной во всех остальных.

Но Анн Хари отлично справлялся. Был бы студентом, у самых строгих преподавателей с первой попытки получил бы зачёт. Когда его счастье становилось, скажем так, недостаточно острым, а безмятежность трещала по швам, он садился в трамвай, ехал к морю, шёл на дальний безлюдный пляж. Морем сердце всегда успокоится, возле моря невозможно всерьёз тревожиться, маяться и горевать.

Он как раз успел снова стать вполне безмятежным, когда в кармане страшно завыл телефон. Анн Хари содрогнулся от этого воя, но вспомнил, что сам смеху ради выбрал такой звонок.

Вообще-то ему почти никогда не звонили: слишком часто он менял телефоны и, соответственно, их номера[57]. Разве что из издательства, но на ночь глядя даже доведённые до отчаяния переводчики не звонят. А ШиКоНах – воплощение деликатности, в смысле сам терпеть не может телефонные разговоры. Надо не на вечер из дома завеяться, а уйти в загул как минимум на декаду, чтобы он позвонил.

– Прямо даже интересно, кто это, – сказал Анн Хари, взяв телефон.

– Угадай, – ответил знакомый жизнерадостный голос.

– Уже угадал.

– Счастье, что твой телефон работает. Ты его до сих пор не разбил! – сказал Шала Хан.

– Это Бусина не разбила, – невольно улыбнулся Анн Хари. – Положение Дел – очень умная кошка. Всё правильно понимает. Увидела, что я в прошлый раз не особо обрадовался, когда она телефон расфигачила, и перестала его по дому гонять.

– Она молодец. А я страшно соскучился. Поехал бы в Козни, но вламываться среди ночи без приглашения как-то нехорошо. И тут я увидел открытку.

– Какую открытку?.. – начал было Анн Хари, но сам себя перебил: – Уже вспомнил. С моим телефонным номером. Из бара «Исландия». На которой «Осенний Огонь».

– Бинго! – Шала Хан рассмеялся так заразительно, что Анн Хари немедленно захотел с ним увидеться и сказал:

– Отлично, что ты не поехал в Козни. Я-то сейчас не там. Гуляю у моря. Могу куда скажешь приехать, трамвайная остановка отсюда не особенно далеко. Или сам ко мне приходи, если хочешь. Тебе же вроде такое легко?

– Мне легко, – подтвердил Шала Хан дуэтом, двумя голосами сразу. Один раздавался из телефона, второй – уже из-за спины.

– Вот ты умеешь! – восхитился Анн Хари.

– Так ты тоже умеешь.

– По идее, умею. Но привык экономить силы. Может быть, кстати, зря.

– Тут я тебе не советчик. У меня-то сил всегда было с избытком. Таким уродился. Но ты, кстати, тоже вполне здоровенный лось.

– Вот за это спасибо! – обрадовался Анн Хари.

– Да знаешь, даже особо не за что. Я, конечно, всегда готов помочь ближнему силой слова, но сейчас, похоже, просто констатировал факт. Зато для «спасибо» есть другой повод: я с бутылкой, не просто так.

Анн Хари поленился бездарно изображать по этому поводу великий энтузиазм. Тогда Шала Хан добавил:

– Бутылка из Вильнюса. Я, собственно, тоже только оттуда. Вино мне Юрате дала. Сказала, нам кое-что надо отпраздновать, но прямо сейчас у неё нет времени. И выдала бутылку с собой. Объяснила, что это конструктор из двух очень крупных деталей: я и просекко. А праздник придётся собрать из них самому. Третьей деталью будешь?

– Куда деваться. Надо тебе помогать. А что будем праздновать?

– Понятия не имею. Впрочем, у меня есть гипотеза.

– Ну?!

– Всё сложно. Без поллитры не разберёшься, – сказал Шала Хан по-русски. – Но она-то как раз у меня с собой. На самом деле, не пол-, а целых три четверти литра сплошных пузырьков. С осьминогом на этикетке.

– С каким осьминогом?

– С таким, – Шала Хан достал из кармана летнего плаща бутылку просекко, на этикетке которой действительно был нарисован элегантно изогнутый чёрный с зелёными присосками осьминог[58].

– А, то есть празднуем пробуждение Ктулху, – Анн Хари перешёл на английский, потому что на родном языке шутить про Ктулху не стоит, лучше процитировать оригинал.

– Что-то вроде, – кивнул Шала Хан и достал из другого кармана два картонных стакана с надписью «Brew». Анн Хари их сразу узнал.

– Ты спёр стаканы из соседней кофейни?

– Ага.

– Если пару декад не ходить в ТХ-19, ТХ-19 придёт за тобой сама, – подытожил Анн Хари. – Я почему-то ужасно рад, хотя ты до сих пор не рассказал мне свою гипотезу. И даже вино не открыл.

– Открыл, – сказал Шала Хан, разливая вино по стаканам, медленно, потихоньку, чтобы пена не перелилась через край.

Поставил бутылку в песок, сел на камень. Анн Хари устроился рядом. Пригубил просекко, одобрительно отметил:

– Холодное.

– Ну так естественно. Я ему не велел нагреваться. И вино, молодец такое, сделало, как я сказал. Давай за Юрате! Может, ей для здоровья полезно, чтобы за неё выпивали в других мирах?

– Наверняка. А я до сих пор не додумался. Какой-то я не особо заботливый друг.

– Ничего, наверстаешь. Я тебе помогу. Собственно, уже помогаю. Делаю что могу.

– Гипотеза, – напомнил Анн Хари. – Ты обещал.

– Я встретил в Вильнюсе человека, которого ты рисовал. Сине-сизая тень на картине. Дым и ночь. Какой же ты точный! Я сразу его узнал.

Анн Хари улыбнулся беспомощно, как ребёнок, которому подарили игрушку в три его роста, и он не знает, как её уволочь. Сидел какое-то время молча. Наконец залпом допил вино. Сказал:

– Зашибись. Он был в «Крепости»?