Макс Фрай – Замечательный предел (страница 43)

Последняя версия была так похожа на правду, что Отто старался об этом не думать; собственно, он и не думал, но чувствовал всё равно. На нервной почве подскочил в половине восьмого, что было довольно некстати – ему же машину вести. Ладно, зато хотя бы позавтракал, раньше они завтраки пропускали, не в силах подняться до десяти. Съел две порции, свою и Наирину, набрал для неё круассанов, рассудив, что булки лучше, чем ничего, а потом кружил по двору, можно сказать, привораживал, подманивал Леха, представлял, как кричит ему прямо в ухо адрес, который при встрече по дурости не сказал: вилла Зосенька, вилла Зо-сень-ка! Пожалуйста, успей прийти до полудня, не хочу без тебя уезжать.

Ну и получается, не зря изводился, бродил по двору, то и дело выскакивал за ворота. А то мог бы Леха и упустить. По крайней мере, тот, увидев Отто, с облегчением улыбнулся. Сказал:

– Ну хорошо. Я не был уверен, что попал, куда надо. Пока шёл, не задумывался, но в последний момент почему-то засомневался. Вот и затормозил.

– Куда надо, – подтвердил Отто. Он хотел сказать: «Какое же счастье!» – и признаться: «Я так волновался, что проснулся в страшную рань». А может быть, даже про главное дело жизни (и тут же над собой посмеяться), но на радостях позабыл все слова.

Из дома вышла Наира, уже одетая, но ещё страшно сонная. Сказала, зевая:

– Ну вот видишь, а ты волновался. Он пришёл, и всё хорошо. Дядя Лех, а ты кофе будешь? Я на всякий случай на троих заварила. Прямо в кружках, но, по-моему, получилось вполне ничего.

Отто очень хотелось ответить: «Я не зря волновался, без меня ничего бы не вышло, это я, я, я, я, я встретил его за воротами, а перед этим сюда приманил!» Но представил, как будет объяснять всё это по-русски, махнул рукой и сказал:

– Я ходил завтракать. А тебе укрыл круассаны.

– Украл? – машинально уточнила Наира.

– Точно. Укрыл салфеткой и утащил.

Лех спросил:

– А мне один можно? И кофе я буду, спасибо, Наирочка. Принесёшь мне сюда? Я почему-то такой голодный, словно все эти годы еда мне только мерещилась. Ну, кстати, может быть и мерещилась. Я же толком не знаю, откуда она бралась.

Он был какой-то – Отто не мог выбрать точное определение – нестрашный? обычный? нормальный? – да ну, глупости, нет. Но сейчас бы никто не принял Леха за призрака, или духа. С виду – вполне себе человек. Крупный, высокий, бледный, но не пугающей призрачной бледностью, а как многие горожане в начале весны. Можно сказать, красивый, ему бы пирата играть в кино – с этим орлиным носом, пламенным взором, высокими скулами, широким упрямым лбом. Глаза у него были даже не карие – чёрные. Такие тёмные, что не видно зрачок. А волосы – длинные, очень густые и пышные, сейчас аккуратно собранные в пучок, скорее всё-таки светлые, чем седые, Лех не выглядел стариком. Впрочем, молодым он тоже не выглядел. И при этом не «среднего возраста». Скорей уж совсем без него.

Лех заметил, что Отто его разглядывает. Усмехнулся:

– Сам, пока шёл, во все зеркала и витрины пялился. Совершенно забыл, как я выгляжу. Странный какой-то мужик.

– Да ладно, – возразила Наира. – Всегда ты примерно так выглядел. В смысле, прекрасно. Ничего особенно странного в твоей внешности нет.

Лех отмахнулся от её утешений:

– Говорю же, просто забыл. Давно в зеркала не смотрелся. Я в них, скажем так, не совсем отчётливо отражался. Поэтому и отвык. А так-то какая разница. Одет, слава богу, прилично. Не с голой задницей вышел. И глаз сколько надо. И рук, и ног.

– «Не отчётливо» – это когда плохо видно? – на всякий случай уточнил Отто. – Или вообще никак?

Лех ничего не ответил, но так тепло улыбнулся, что стало без разницы, отражался ли он в зеркалах.

Кофе выпили быстро, из четырёх круассанов Наире достался всего один. Но Лех всё равно не выглядел сытым, поэтому Отто остановился на ближайшей заправке на окраине Гданьска. Сказал:

– Тут есть кофе. Наира его называет плохими словами, а мне вкусно, много сиропа и молока. Ещё тут есть булки, сосиски. Еда для путешествий. Лучше, чем nothing. Чем ни хрена!

Сосиски Лех долго с интересом рассматривал, но не решился попробовать. Возможно, был прав. Зато выбрал добрый десяток ватрушек и пирожков. И связку бананов. И мелко нарезанный сыр. И латте с вишнёвым сиропом в самом большом стакане XL. Четверть часа спустя Отто натурально всем телом почувствовал, что пассажир на заднем сидении наконец-то более-менее сыт. Никогда не отличался особой эмпатией, но Лех так мощно ощущал – раньше голод, а теперь приятную сытость – что поди его чувства не раздели.

– Ну спасибо, – сказал им Лех. – Это вообще интересно! Я вчера дома ел три раза, ещё пил чай с пирогом. И утром перед уходом позавтракал. Но оставался голодным. Только сейчас и наелся. Похоже, еда, которой кормил меня город, перестала меня насыщать после того, как закончился наш договор. Хотя на вкус была вроде нормальная. Как всегда, никаких отличий. Только я никак наесться не мог.

– А как это было? – спросила Наира. – Как закончился твой договор? Ну не бумаги же вы подписывали. Или бумаги? Это можно рассказывать? Если нельзя, я отстану. И вообще извини, что лезу с вопросами. Но невозможно не спрашивать! Не представляю, как это – с целым городом договор.

– Не представляешь, – подтвердил Лех. – Потому что не ведьма. Просто соответствующего опыта нет.

Отто почему-то обиделся за Наиру. Будто «не ведьма» – это понижение в статусе. Как если бы ему сказали: «Ты не художник». Ну, так ему показалось. Но Наира легко согласилась:

– Ну да. Это ты у нас ведьма. И Дана… Ух, представляешь, я только что вспомнила, что Дана ведьма. Хотя вижу её почти каждый день. Но она сама, по-моему, тоже ни черта о нашей жизни не помнит. Это как возможно вообще?

– Ну так Аньов же сказал, что мы всё забудем. «Цена билета – одно забвение» – помнишь, нет? И я тоже забыл, помнил только Аньова. И тот факт, что я волшебное существо. На самом деле, это уже очень много. Было за что держаться. Все эти годы со мной оставался Аньов. И я сам с собой оставался. Поэтому смог заключить договор с бедным Данцигом. Гданьском. Вернее, он смог заключить договор со мной. Ему было с кем говорить. Не с пустым мешком человечины. А с ведьмой, с осколком невозможного мира, где не было страшной войны. С частью истории, в ходе которой люди его не убили, а потом не заставили притворяться живым. Он за меня держался, а я за него, так вдвоём и брели между двумя смертями, и тропа, по которой мы шли, была жизнь. Я благодарен Данцигу. И он мне тоже. Настолько, что отпустил. Привёл меня к вам. Ты меня увидела и узнала. Когда обняла, я тебя тоже вспомнил. И всё остальное. Сразу. Интересная штука! Вся жизнь поместилась в один короткий и очень счастливый миг.

С точки зрения Отто, Лех говорил по-русски лучше всех в мире: чётко и чисто, при этом медленно, тщательно подбирая слова. Отто как раз успевал вспомнить, что они означают. Но от этого ему было не легче. Если бы Лех говорил, предположим, на португальском, он и то, наверное, больше бы понял. Просто по интонации. В общих чертах. Впрочем, судя по интонации, Лех сейчас был взволнован и счастлив. А Наира… чёрт её знает. Ладно, по крайней мере, она была.

– Ты спрашивала про наш договор, – сказал Лех Наире. – Вот тогда-то он и закончился. Меня забрала другая судьба. Причём я сперва сам не понял. Мог бы в тот вечер пойти вместе с вами, а не искать потом наугад. С другой стороны, город был тронут, что я вернулся в дом, чтобы с ним попрощаться, а не сразу, сломя голову, убежал. Так что всё к лучшему. Чем дольше живу, тем ясней убеждаюсь, что всё в моей жизни к лучшему. Даже самое страшное только казалось мне самым страшным. А что могло случиться вместо этого страшного, мне, наверное, лучше не знать.

– То же самое думаю, – отозвалась Наира. – С тех пор, как начала вспоминать. Слушай, глупый вопрос. Ты случайно не знаешь, у меня вообще были родители? Почему-то на этом месте полный провал. Школу помню. И детский садик. В лесу почему-то. Там было прекрасно. Интересно и весело. То поход, то кино, то вообще карнавал. И ещё мы всё время что-то мастерили, рисовали и клеили. А! Мой рисунок с домом однажды выбрали для строительного проекта. Взрослые архитекторы сделали чертежи и построили. В городе был целый район таких домов по мотивам детских рисунков. Или не район, а только квартал?.. Неважно. Я тогда ужасно гордилась и решила, что стану художницей. И стала же! И с Таней мы подружились там. То есть, видишь, я много помню про детство. Очень хорошего! Но ни маму, ни папу не вспоминаю. Тут явно что-то не так.

– Да всё в порядке, – сказал ей Лех. – Просто тебе некого помнить. Мне говорили, ты с младенчества сирота.

– Это всё объясняет, – вздохнула Наира. – То есть, мой прекрасный детский сад в лесу на самом деле был детским домом? Ну ничего себе, как у нас сиротам жилось… живётся! Фантастика. Чудо. Невероятно добрый, прекрасный мир.

– Просто нормальный, – ответил ей Лех. – Так и должно быть. Везде и всегда. На самом деле, я в ужасе от того, во что превратилась реальность. Хуже, чем просто в ужасе! Так нельзя. Но ладно. Мало ли, что нам сейчас мерещится. Оно не имеет значения. Однажды всё станет нормально. Я так решил.