Макс Фрай – Замечательный предел (страница 30)

– Это моя удача, – заметил Отто. – Если учить ещё твой армянский, я с ума схожу… бы. Сошёл.

– Ты вообще крутой, – серьёзно сказала Наира. – Целый русский язык с нуля взрослым выучил! Плюс страшную кучу литовских слов. А у меня с языками не очень. Армянский, спасибо папе, всё-таки тоже родной. А всё, что потом учила, – английский, французский – почти забыла. Лень восстанавливать, хотя, по идее, это должно быть легко. Просто мне не особенно интересно, что говорят люди. Даже нравится их не понимать. И они меня пусть тоже не понимают. Всё равно мне нечего им сказать.

– Я вспомнил слово, – оживился Отто. – Ты называешься «мизантроп».

– Это ты молодец, – вздохнула Наира. – Хорошее слово вспомнил. Но мимо. Мизантропы людей не любят, а мне просто всё равно. С детства, сколько себя помню, я живу с ощущением, что это не настоящая жизнь. Не плохая! Нормальная. Просто она не считается, понарошку. Как квест проходить. Как будто я вот-вот доиграю, встану и пойду домой. Туда, где настоящая жизнь. Где всё происходит взаправду. Меня там уже заждались.

– Там у тебя есть подружка Таня и сувениры для инопланетян? – без тени улыбки подсказал Отто.

– Я не знаю. Наверное. Может быть. Я об этом толком не думала. Не вспоминала подробности. Тем более не сочиняла, какая она – моя настоящая жизнь. Может быть, во сне что-то видела, как тогда про футболки, но я редко запоминаю сны. Просто всегда так чувствовала. Чувства не надо обдумывать. Я поэтому никогда никому не рассказывала. Для таких разговоров не подходит даже родной язык. А тебе рассказала, потому что жизнь с тобой в Вильнюсе вдруг стала похожа на настоящую. Мне так нравится! Я ещё и поэтому не хочу уезжать. Боюсь, что без Вильнюса ничего не получится, это чувство уйдёт. Что для ощущения настоящей жизни мне нужны вы оба, и ты, и он. Хотя тебя, по идее, должно быть достаточно. Но я не уверена. Прости.

– Мне ок, – улыбнулся Отто. – Главное, я тоже нужен. Плохо, если бы нет. А на две недели не боишься уехать?

– На две недели? – просияла Наира. – В путешествие? Не боюсь!

– Это хорошо. Мне папа даёт машину. Ей шесть лет, папа себе покупает новую. Поэтому нам подарок. Весной можно ехать забрать.

– Ничего себе новости. Папа – чувак!

– Я не ждал. Просил совет, что и где покупать. Он хорошо разбирает.

– …ся, – подсказала Наира.

– Точно. «Разбирает» и «ся». А папа сказал – забирай, бесплатно, подарок. Я удивился. Мы раньше были не очень друзья. Он не любит, как я живу и что делаю. Может быть, всё изменилось. Будем смотреть и знать. Но сегодня праздник! У нас скоро машина и путешествие. Поэтому рыба. Я знаю, тебе рыба лучше, чем торт.

– Офигеть мы с тобой живём, – сказала Наира. – Сидим, планируем путешествие. Ещё месяц назад такое невозможно было вообразить.

– Да, – согласился Отто. – Быстро изменился мир.

– Быстро. Но какой страшной ценой. Пока мы тут сидим, такие красивые, без намордников и с кофейком, бомбят Украину. А там живут такие же люди, как мы. Вообще не готовые к подобному повороту! Девчонки с айфонами, бородатые хипстеры, репетиторы и психологи, веганы, школьники, йоги, художники и алкаши. Кто-то из них вот прямо сейчас умирает под завалами, ему больно и хочется пить. Кто-то глядит на руины, которые остались от его дома, и думает: «Это мне ещё повезло». Кто-то выбирает – бежать, спасаться, бросив дома собак и котов, или остаться с ними, чтобы убили всех вместе, ничего себе выбор, да? Кто-то хоронит младенца, а кто-то – мать и отца. Кто-то прячется в погребе, умоляя бога, в которого всего три минуты назад поверил, чтобы оккупанты его не нашли. Кого-то вот прямо сейчас насилуют. Кого-то оперируют без наркоза, потому что лекарства нет. И это совсем рядом с нами. Сколько тут километров? До Киева, кажется, семьсот-восемьсот по прямой. Но наше счастье от этого никуда не девается. Просто к нему прибавляется боль. Боль теперь будет всегда, как подкладка. Придётся учиться с ней жить.

– Трудное говоришь, – вздохнул Отто. – Но я, наверное, понимаю. Я знаю слово «под-клад-ка». Артур про своё пальто говорил. Оно оранжевое. И под-клад-ка тоже оранжевая. Артур это слово много раз повторил.

Вильнюс, март 2022, или чёрт его знает… да ну нет, точно Вильнюс и март

– Белый поезд, – вздохнула Юрате. – У нас на вокзале. Ты видел! Чокнуться можно с тобой.

– Можно, – подтвердил Отто. – Я думал, я сам чокнуться… чокнулся. Потому что не получаются фотографии. Значит, бред и мираж. Но Наира тоже видела белый поезд. Вместе. Прошлой зимой. Она его помнит. А я забыл. Но теперь Наира сказала, и я тоже помню. Он у меня на глазах… под глазами стоит.

– Перед внутренним взором, – машинально перевела Юрате. – Спасибо, что рассказал. Жалко, что не рассказывал раньше… Ай, ладно, не слушай меня. Всё всегда случается вовремя. Раз сейчас рассказал, значит, надо сейчас.

– Я думал, галлюцинация. А когда Наира тоже увидела, я думал, это любовь. Доказательство. Мы вместе видели то, чего нет. Мне тогда было надо надежду. И я взял надежду. А белый поезд забыл. Как сон.

Он помолчал, собираясь с мыслями, вернее, собирая слова. Наконец продолжил:

– Я не знал, что тебе интересно про поезд. Это совет Наиры – тебе рассказать. Она понимает! А я не всегда.

– Зато ты его увидел. Сколько раз? Три?

– Четыре. Если вместе с Наирой тоже считать.

– Конечно считать! – энергично кивнула Юрате. – Поезд всегда появлялся ночью?

– Правильно – «вечером». Не поздно. Но уже темно.

– Ясно. Пойдёшь со мной на охоту?

– В лес? С оружием?

– На вокзал. Без оружия. Вдруг ты приманка? Вдруг этот поезд тебя почему-то любит? Или твой фотоаппарат.

– Но мои фотографии не получаются. Нет на них поезда. Только темнота.

– Так потому и любит, что можно дразниться! – рассмеялась Юрате. – Не получиться на снимке и свести папарацци с ума.

– Я не папарацци. Я художник, – почти всерьёз обиделся Отто.

– Я-то знаю. А поезд не знает. Или ему всё равно.

– В какие лунные дни это было, ты, конечно, не в курсе, – вздохнула Юрате.

– Дни Луны? – удивился Отто. – Я не знаю такое. Не умею считать. Это важно?

– Да чёрт его знает. Вообще-то, бывает важно. Для некоторых явлений. Изредка. Иногда.

Они сидели на перроне «Перонаса» уже полтора часа. Юрате с термосом кофе, Отто с сидром, легкомысленным летним напитком; впрочем, вечер был тёплый – для марта. Целых плюс пять.

Бар работал; сидящих на улице не обслуживали, но и не убирали столы. За некоторыми сидели компании, у входа тоже стояли люди, вышли на улицу покурить.

– Их не было, – вдруг сказал Отто.

– Кого?

– Никого. Я был один. Как будто последний человек в мёртвом мире. Как в страшном кино. Ты говорила, «охота», «приманка». А вдруг приманка – когда нет никого?

– Вполне может быть, – согласилась Юрате. – Ладно, тогда не имеет смысла тебя морозить. Приду попозже, сама.

– Пожалуйста, не сама! Я хочу тоже. Можно?

– Ты что, в два часа ночи сюда попрёшься?

– Попрёшься! Сейчас нет работы. Завтра могу много спать.

К двум часам ночи на вокзале стало безлюдно, не хуже, чем в карантин. И «Перонас» закрылся. Было бы лето, возле бара ещё бы сидела толпа, но до лета оставалось три месяца, а температура успела упасть до нуля – не абсолютного, а всего лишь по Цельсию, но и его оказалось достаточно, чтобы всех разогнать.

– Я боюсь, – вдруг сказал Отто.

– Чего? – удивилась Юрате.

– Что белый поезд не едет. Тогда значит просто галлюцинация. Зря тебе рассказал.

– Если поезд к нам не приедет, – безмятежно улыбнулась Юрате, – из этого можно будет сделать только один верный вывод: что он не приехал сегодня. Но возможно был здесь вчера. Приедет ли поезд завтра, мы тоже не знаем. Но можем проверить. Или не проверять.

– Ты философ, – вздохнул Отто. – А я не философ. Простой человек. Мне надо поезд сегодня. Мы захотели, и всё получилось. Сейчас очень надо чудо. Мне и всем. Каждый день.

– Это да, – согласилась Юрате. – Нам надо! Но оно не обязано. То есть, они не обязаны. Чудеса.

– Всё-таки немножко обязаны, – упрямо сказал Отто. – Смотри, какие наши дела. Всё стало плохо. Это люди сами устроили. Выбрали так. Ein freier Wille, свобода… – он умолк и нахмурился, всегда от волнения забывал даже самые простые слова.

– Свобода воли, – подсказала Юрате.

– Точно. Свобода воли. Люди много раз сами выбрали сделать очень плохую жизнь. Карантин не первое. Но очень понятное. Как будто фонарь включили, и стало видно дерьмо. Теперь война. Не у нас, но она может быть начало большой беды. Но даже не это страшное. Смысла в людях не стало. Как будто нам больше не надо жить. Поэтому чудеса должны делаться. Чтобы мы могли хорошо продолжаться. Чудеса – это новый смысл.

– Да, – кивнула Юрате. – Оно, конечно, немножко сложнее устроено. Но по большому счёту ты совершенно прав. Не горюй, дорогой. Чего-чего, а чудес на наш с тобой век точно хватит. И твой белый поезд не галлюцинация. Даже если он не приедет сегодня, чтобы это нам доказать.

– Ты так думаешь?

– Я точно знаю.

– Тогда хорошо. Я говорил – чудо, смысл, и свобода воли. Это важное. Но правда, что я боюсь быть болтун и дурак.

– Не болтун, не дурак, – улыбнулась Юрате. – А визионер. Духовидец! Пошли, дорогой. На сегодня охота закончена. Не до рассвета же тут сидеть.

Она поднялась и пошла вдоль перрона. Отто не хотел уходить, но что делать, пришлось её догонять. Сказал: