Макс Фрай – Замечательный предел (страница 32)

Иногда Имре снится, что он стоит посреди улицы и играет на трубе. По идее, ему должно нравиться, но на самом деле это тяжёлые сны. Имре снится, что он очень плохо играет, просто ужасно, хуже, чем в школе, ни в какие ворота, господи, так нельзя! – думает Имре, не просыпаясь, но почему-то продолжает играть. Он не то чтобы разучился, просто в этих снах какая-то другая среда, другое сопротивление воздуха, атмосферное давление, влажность и какие там ещё бывают важные факторы. И незнакомая, чья-то чужая труба. Или это его труба так во сне изменяется? Вместе с давлением, воздухом и всем остальным? Имре не знает, но иногда ему кажется, что это его трубе снятся страшные сны, а он в них участвует за компанию, потому что инструмент оживает, только когда его держит в руках музыкант.

Иногда Имре снится, что он стоит посреди улицы и играет на трубе. Совершенно ужасно играет, но откуда-то знает, что так и надо. В этом сне плохо играть – и есть хорошо. Почему хорошо, Имре не понимает. Понимать он привык наяву, а это всё-таки сон. То ли его плохая игра что-то немыслимое доказывает, то ли исподволь разрушает какое-то тайное зло. То ли Имре своими фальшивыми нотами кого-то сейчас побеждает, то ли проигрывает, зато отвлекает внимание от чего-то другого, важного, которое проиграть ни в коем случае не должно. Короче, Имре даже себе объяснить не может; впрочем, и не пытается, всё-таки это сон. Он просто стоит на улице и играет. Настолько скверно играет, что сам не всегда узнаёт мелодию. Но чаще всё-таки узнаёт.

Иногда Имре снится, что он стоит посреди улицы и играет на трубе. Очень плохо играет, позорище, но прохожие всё равно ему рады. Улыбаются, завидев издалека, останавливаются, кидают монеты в пустой футляр, или проходят мимо, приплясывая, особенно когда Имре снится, что он играет «Ламбаду», или какой-нибудь вальс. Ничего удивительного, что прохожим он нравится, уличный музыкант – всегда подарок судьбы, добрый знак. Его часто спрашивают: «Вы из Украины?» Имре кивает, так проще, чем вспоминать и рассказывать, как почти двадцать лет назад приехал из Сегеда на работу в Виленскую филармонию. Имре спит и не знает, откуда он взялся, кто он вообще такой.

• Что мы знаем о музыке?

Что музыка – вид искусства, в котором определённым образом организованные звуки используются для создания некоторого сочетания формы, гармонии, мелодии, ритма или иного выразительного содержания, – это нам сообщает словарь.

• Что мы знаем о музыке?

Что с точки зрения физики это распространяющиеся в воздухе продольные упругие волны, порождаемые колебаниями струн, столбов воздуха в трубках, голосов и ударов по звучащим телам.

• Что мы знаем о музыке?

Что в рамках теории (практики!) волновой природы материи, мы – тоже музыка. То есть с точки зрения непостижимого Господа (космоса), в горе и в радости, корчась от боли, окрыляясь надеждой, упиваясь ослепляющей ненавистью, убивая, спасая, утешая, бунтуя и подчиняясь, мы просто звучим. Мы поём.

Гданьск, март 2022

Лех выходит из дома только после заката; то есть, зимой можно выйти довольно рано, зато летом – лишь за пару часов до полуночи, хочешь не хочешь, сиди и жди. Не то чтобы Лех по какой-то причине не мог выйти днём, всё он прекрасно может. И солнечный свет ему нравится, Лех, если что, не вампир. Просто они с Гданьском договорились, что Лех будет появляться на улицах ночью, во тьме. Городу это важно, а Леху несложно. Ночью так ночью. Не спорить же из-за такой ерунды.

Гданьск – странный город. С причудами. Ну, на его месте кто угодно бы спятил, начиная с меня, – думает Лех, пока сидит на залитом солнцем южном балконе, кутаясь в одеяло, всё-таки ещё середина марта, весна толком даже не началась. У Леха целых четыре балкона на четыре стороны света, потому что квартира огромная, занимает весь четвёртый этаж большого доходного дома. А что дом существует только в проекте, на самом деле его не построили, так это дело такое. Грех придираться. С каждым может случиться. Возможно даже я сам, – иногда говорит себе Лех, – существую только в проекте. Родился, к примеру, персонажем романа, который автор давным-давно передумал писать. Но, может, однажды опять передумает и возьмётся? Это вообще интересно! Так бывает, чтобы автору навязал свою волю желающий осуществиться персонаж?

Лех не то чтобы всерьёз воображает себя персонажем ненаписанного романа. Просто допускает такую возможность. Как и любые другие. Всё, что приходит в голову, Лех считает вполне возможным. Что не приходит – тем более. Велика вероятность, что до наиболее возможных возможностей ты своей человечьей башкой не додумаешься никогда. Вот, например, – говорит себе Лех, – я ни за что не смог бы додуматься, что однажды стану призраком города Гданьска. При жизни, не умирая, просто заключив договор.

На самом деле так не бывает. Нигде, кроме Гданьска. Гданьск – особенный. Мёртвый город-иллюзия, рукотворная сказка, мечта. Люди разрушили Данциг, а после отстроили заново – идеальный, нарядный как декорация, легендарный сказочный Гданьск. Нормально, кстати, отстроили, красиво у них получилось. Просто среди строителей не нашлось никого, кто бы смог его воскресить. Люди вообще о подобных вещах не заботятся. Город, с их точки зрения, не может быть живым или мёртвым, город – это просто улицы, коммуникации, предприятия и жилые дома. Нет смысла сердиться на этих строителей. Не понимать – не вина, а беда.

Теперь город Гданьск – неприкаянный призрак, который всё ещё помнит, каково это – быть живым. И страстно желает воскреснуть, но не знает, как подступиться к такой задаче. С чего вообще начинать? Гданьску, конечно, проще, чем было бы мёртвому человеку, – он всё-таки город. У города больше возможностей. И время работает не против, а на него. И люди могут быть его инструментами. Понятное дело, не все. Настолько не все, что когда Гданьск встретил Леха, вцепился в него всем городом сразу: останься, ты нужен! Ты нужен мне позарез! Ты будешь моими глазами, ушами и сердцем. С тобой я снова почувствую, каково это – жить.

Леху тогда было почти всё равно. Он вышел из поезда на вокзале ночью, в три часа восемнадцать минут, это запомнил точно, потому что на перроне были часы. Весной, это тоже сразу стало понятно, потому что в городе всё цвело. С годом сложнее, Лех сейчас помнит целых четыре даты: тысяча девятьсот семьдесят пятый, девяносто четвёртый, две тысячи пятнадцатый и почему-то (это уж точно не может быть правдой, откуда бы тогда взяться поезду и вокзалу) тысяча четыреста шестьдесят восьмой год[30]. Тысяча девятьсот девяносто четвёртый больше прочих похож на правду, Леху кажется, что он здесь довольно давно, но всё-таки не полвека. Полвека с тех пор явно ещё не прошло.

Тот Лех, который вышел ночью из поезда, знал о себе очень мало, считай, почти ничего. Что он потерял дом, друзей, смысл жизни и себя самого, но это нельзя считать большим горем, надо быть благодарным за чудо и думать, что тебе повезло. Что где-то в мире есть, обязан быть ангел, ради которого – всё. И что сам он при этом – не кто попало, а волшебное существо.

Всё остальное Лех позабыл. Ай, да неважно. Если это случилось, значит, так надо, – думал Лех, пока шёл по городу сквозь тёплый весенний дождь и тёмный морок воспоминаний о чужих, ненужных жизнях и биографиях, которые тщетно пытались стать его собственной памятью и судьбой. Четырьмя судьбами сразу, на выбор; кстати, одна была, по человеческим меркам, завидная, да и три остальные вполне ничего. Но Лех не прельстился возможностью вспомнить, что он известный всему миру режиссёр, учёный-биолог, богатый ландшафтный дизайнер, недавно женившийся детский врач, позвонить домой, взять такси, сесть в автобус или в нанятый для него лимузин. Мне чужого не надо, даже если своего не осталось, – думал Лех. – Обойдусь. Я – волшебное существо.

Лейн, лето второго года Этера; Вильнюс, никогда; снова Лейн

Ший Корай Аранах проснулся примерно в полночь. Сперва ничего не понял – где я? Почему всё качается? Какого чёрта здесь так темно? Но тут же вспомнил, как на закате прилёг в гамак почитать и подумать. А потом пришла кошка Бусена, свернулась клубком, замурлыкала. И он на минутку закрыл глаза.

Кошка сладко спала, придавив его ногу невесомой, но вот прямо сейчас тяжеленной собой. Будить её было жалко, но очень хотелось кофе. Был бы дома Анн Хари, попросил бы его, – подумал Ший Корай Аранах и вдруг понял, что страшно соскучился. И не в кофе, конечно, дело. Кофе как раз – чёрт бы с ним.

Он осторожно высвободил ногу. Бусена негодующе дёрнула ухом во сне. Вылезти из гамака, не потревожив кошку, казалось немыслимым трюком, но Ший Корай Аранах с этим справился. Когда ты опытный старый адрэле, тебе по плечу настоящие чудеса.

Вошёл в дом, налил воду в кофейник, поставил его на огонь. Чувствовал себя удивительно бодрым, как будто выспался на декаду вперёд, и одновременно ещё не проснувшимся. Тело вскочило и побежало, а ум застрял на пороге между сном и не-сном.

Кофе явно собирался вариться так долго, как позволяют законы физики, а потом ещё дополнительно пять минут. Обычно Ший Корай Аранах был не против – если хочет, пусть повыделывается. Но на этот раз кофе не повезло.