Макс Акиньшин – Скучный декабрь (страница 35)

Вид его во время лекции был самый, что ни на есть торжественный. Казалось, дай вот прямо сейчас чуть той свободы от обстоятельств, каковую имеют больные душой, и забрался бы страж дверей веселого дома в хитроумное изобретение пана Хворовского, да и замер бы навсегда, в счастье и глухоте ко всем жизненным поворотам.

— Только пушкой. Пушкой, господин хороший! — важно повторил он.

Доказывая свою теорию, Никодимыч величественно поднял палец, ткнув в остывающую в небе луну, а затем предложил по такому случаю пойти выпить. За безопасность, как таинственно аргументировал он. Эту причину Леонард, потребляющий по любому поводу, счел отличным предлогом. Они оставили копошившегося на телеге Тимоху и потопали на свет костра

— Ты не обиайся, что я тебе не помог, — произнес грустный швейцар по дороге к возам, — я тех мертвяков боюсь до обмерения душевного. Как увижу такого, так боюсь совершенно. Вот я когда на службу поступил, половым был у Семенова в трактире. Так у нас один натурально помер. Сидел здоровый, а потом как-то, это самое, помер. Так все зараз бросились, чтобы, стало быть, помощь оказать. Мало ли, мож у него в карманах было? И пальто приличное на ем. А я не смог. Вот такое у меня отвращение в душе к этому всему.

— Так не помер же хозяин? — определил пан Штычка, оглянувшись на взвившегося позади безобразно пьяного Тимофея. Тот, придя в совершенно растрепанное состояние духа, слез с телеги, на которой поглощал бимбер, и попытался пойти вприсядку, немузыкально и матерно себе подвывая.

— А еще у меня еще спина болит, — оправдался собеседник, — и пшеков я того. Не люблю я их почему-то. У Фроси ежели пшек зайдет, так определенно на чай кукиш оставит. Еще и носом водют. Ручку им дверную протирай, да чтоб тряпица чистая была. Ну, что за народ такой? За что им ручку протирать? Нешто счастливы они от этого? Радость у них на все это особая?

Какая радость у человека бывает от чистой тряпицы, Леонард не знал. Но, боясь расстроить швейцара, пообещал ему серьезно над этим поразмыслить. Они уселись около греющего костерка, на котором бурлил котелок, а пообочь слизисто проглядывали в корзине бутылки. Тени бродили по двору, вытягивая и искажая все настоящее. Глядя на пламя, они замолчали, как молчали за тысячи лет до этого. Потому как, зажегший свой первый огонь человек неожиданно понял, что не на все вопросы есть ответы. А в тепле, сытым и пьяным, тем и вовсе ответов не надо. Потому что счастливый вопросов не задает. Никаких.

— Давай-ка, за правду выпьем, господин хороший, — предложил грустный Никодимыч, наполняя рюмки из запасов мадам Фраск. Свет костра будил в синем стекле таинственные сапфировые искры, отчего казалось, что они полны чем-то таким, чему еще нет названия. Тем, что пьют, где-нибудь там, за горизонтами скучного декабря. Искры плыли, костер пылал, водка лилась внутрь как вода.

— И колбаску бери, — озаботился швейцар, наблюдая морщившегося Леонарда. Выпив, тот по голодной солдатской привычке занюхивал спиртное рукавом шинели.

— Бери, бери. То пропадет колбаска то, — продолжил он, — теплынь стоит. А хранить ее все равно негде, ни ледника тебе тут, ничего. Только в снег закопать, — и подозрительно оглянувшись, собеседник музыканта шепотом закончил, — Только Фроське про ту колбаску не сказывай, ежели спросит, скажи: не видел, не ел. Пропала без отношения всякого. Собака унесла.

— Не скажу, пан добродий, — честно заверил е отставной флейтист, мысли о добрых делах отписанных архангелом не оставляли его. В этом случае ему казалось, что молчание о судьбе колбасы, доставит печальному собеседнику какую-никакую радость. Ну, хоть такую маленькую и чепуховую, какую испытываешь, когда хоть что-нибудь удается. Тимоха, разрывая волшебный тихий момент, показался от угла дома, пугая ночные тени воплями и суетливыми движениями, по его мнению, обозначавшими камаринского.

— Ох, ты, сукин сын, камаринский мужик! — завопил блудный возчик и совершенно удовлетворенный эффектом упал в густо замешенную ходившими грязь двора.

— Тля, — поморщился Никодимыч, оглядывая коварного родственничка. — Ну что за радости то, бежать, куда глаза глядят? Одно — глаза залить и вот оно счастье. Сам от себя, да наперегонки. В былое время, так не потребляли, неет! В былое, ежели пьяный, то завсегда в околоток сведут. А сейчас?

В ответ, от лежащего в грязи донеслись утробные звуки, свидетельствующие, что тому прямо сейчас сделалось плохо. И несло его при этом отнюдь не из одного отверстия данного природой. На околотки и прочие хитрости мятежному родственнику Никодимыча было глубоко наплевать, потому что, поделав все дела, неугомонный Тимофей, тут же затянул какую-то невероятно длинную и невероятно тоскливую песню. Для удобства исполнения он уперся в щеки руками и, замерев на этих неверных подпорках, пытался дирижировать ногами, ударяя сапожищами в такт.

— Голова моя, головушка,

Нету тебе спокоююю, — неслось из декабрьской тьмы.

— Так другие времена, пан швейцар, — просто продолжил разговор Леонард, — я тебе скажу, в былые времена всегда все по-другому. Опять же судьбы да боли человеческие, уже на небесах по порядку прописаны. Вот, предположим, чихнешь ты или целковый потеряешь, а там, — здесь говоривший ткнул пальцем в черное небо с невинно моргающими, не по зимнему яркими звездами, — уже тебе параграф! И на все про все есть бумага! Да за подписью и печатью.

Вслушивающийся в слова пана Штычки, швейцар веселого Фундуклеевского дома недоверчиво потряс бородой.

— Это ж тыщи бумажек этих на каждого! — объявил он, — Нее, мил человек, не може этого быть! Где ж такую канцелярию разместишь? А искать-то как бумажку? Я тебе скажу, что был у нас еврейчик один, так он как-то раз паспорт себе выправлял. Вот где купорос, рази меня в нос! Приходит, это самое, к жандармским, так, мол, и так, паспорт желаю. А те ему, дескать, по циркуляру, вам следует справочку сначала взять на все это. Он их, стало быть, спрашивает, где ему ту справочку обрести. А те говорят, у нас. Только мы вам справочку ту не дадим, что у вас паспорт отсутствует совершенно! Вот и сам посуди…

Здесь, прерывая их тихую беседу, энергичный возчик, оставивший на время песенные упражнения, прибрел к ним и грохнулся рядом, чуть не задев при этом печального родственника. В ответ на недовольное шипение Никодимыча, Тимоха, приоткрыл блуждающий под веком налитый кровью глаз и чему-то бессмысленно заржал. И смех его, словно прорвавневидимые шлюзы, вызвал плывущие в янтарном воздухе сложные для понимания ароматы. Те, про которые в приличном обществе стараются не упоминать.

— Сам не видел, врать не буду, но только мне так сказано было, — торжественно парировал сомнения Леонард, — вот, говорят, блоха тебя укусила, предположим, получи, распишись. Я вот случай один знаю, пан хороший.

— Какой? — спросил собеседник и почесал за воротом.

— До войны в Лукове на Архиерейской был такой Савицкий. Не знакомы с ним, случаем, пан добродий? Да не тот, что сапожник был, а тот, что в присутствии зерцало протирал.

После того как швейцар поклялся, что с Савицким не знаком, а в Лукове не бывал ни до войны, ни во время, и вообще никогда, Леонард продолжил.

— Так вот, происходит с ним один занятный случай. Вроде как сидит он в присутствии, это самое, и тут ему голос: Встань и иди, Лазарь! Он говорит, позвольте, я не Лазарь. А ему в ответ: У нас тут написано, да печать поставлена на документе: Встань, Лазарь и иди! Во как все закрутилось! Встал он, стало быть, и пошел. А нашли его потом в шинке, да за тринадцать верст от Лукова! И пил он там, оказывается, неделю. А присутствие то, где служил, погорело, оказывается, священным образом. Вот послушал, сделал все как предписано и сам жив остался, а то бы еще запропал бы, как деньги земские, что у него для учету были. На любой циркуляр выполнение требуется, а то один беспорядок твориться будет, — назидательно заключил отставной флейтист и выпил рюмочку.

Выслушавший историю грустный Никодимыч, вздохнул и погладил кудлатого родственничка, храпящего в грязной соломе рядом так, как гладят больную собаку. На что Тимофей, вырвавшись на мгновение из хмельных снов, приоткрыл глаз и тоскливо затянул:

— Заааморили гады, заааморили!

Зааморили душеньку мою…

Развлекши таким образом себя и присутствующих, певец приподнялся от земли и потребовал водки или хотя бы что-нибудь.

— Спи уже, тля неумытая, — грустно прогудел швейцар и выдал возчику подзатыльник. И тот послушно перевернулся на другой бок и заново убрел в страну снов.

На этом шум и разговоры во дворе фольварка стихли, поддавшись навалившейся на них вялой безмятежности. Костер догорал, скудно освещая дремлющих. Прерванные разговоры и незаданные вопросы остыли и, в конце концов, растворились в поздней ночи. Лишь утки, копошившиеся в своих утиных ночных делах, да коровы пана Хворовского, шумно вздыхавшие чему-то, нарушали установившуюся тишину.

Глава 20. Рецепты фронтового героизма. Капуста, лопата и котел

Веселая армия покинула фольварк пана Леха рано утром. Изрядно потерявшее тепло и свет солнце безного хромало над горизонтом, ветер гудел, срывая с пасмурного неба первые снежные хлопья.

Провожать гостей в дальний путь явилось все население большого дома, за исключением раненого Хворовского. Тот, одаренный двумя золотыми десятками пани Француазы, махнул из окна, обращаясь по большей части к Леонарду, которого считал провозвестником новой эпохи. В которой власть Речи Посполитовой благодатно осеняла его скромный хутор, а по полям бродили тысячи зброевых парасолей, в каждом из которых сидел вооруженный винтовкой польский солдат.