Макс Акиньшин – Скучный декабрь (страница 34)

— Пудов девять, пан добродий, — после некоторой заминки определил пан Штычка.

— А то! — довольно просипел создатель чуда военной мысли, — Одного железу, знаешь сколько пошло? Неделю ту штуковину клепал, або больше ще.

Поддавшись их совместным усилиям, секретный парасоль нехотя оторвал основание от земли, позволив своему создателю проникнуть внутрь. Пошебаршившись в нем некоторое время и несколько раз гулко ударившись, по всей вероятности, головой, тот, наконец, показался в смотровых щелях.

— Шишек понабивал, — весело сообщили горящие глаза, — доработать треба трохи.

— Скажу, пан изобретатель, что с такой машиной по полю бегать совсем неудобно будет, — сказал Леонард. — Пропотеешь, певни. А то потом заболеть можно. А какой солдат больной? Джешли он чихает и кашляет? Тут еще подумать надо.

— Это еще подумаем, — гулким голосом произнес пан Лех и завозился в тяжелом изобретении. — Ты давай, стрельни уже, душно тут чего-то совсем. Зараз стрельнешь, и выпьем поновне. Бибмер есть еще?

— Чуть совсем, светлый пан, — сообщил музыкант, проинспектировав бутыль.

— Так стрельни, да Марысю кликнем, пускай несет, — торжественно предложил тот. — На три счета стреляй! Да не боись, тут тебе твердый расчет!

Мысленно досчитав до трех, отставной флейтист поднял обрез и выстрелил в маслянистый бок боевого парасоля, вызвав немедленно загасшую желтую искру рикошета. На что громоздкое сооружение, откликнулось глубоким и чистым звуком, таким, каким на Пасху исходят большие колокола церквей. Казалось, что все пространство двора и близлежащих окрестностей задрожало, обмирая в дребезжании стекол большого дома, мычании коров и обеспокоенном гаме неисчислимых утиных стад пана Леха.

Глава 19. Йезу Кристе! Очнитесь, папаша!

Расчет пана Хворовского был совершенно точен — пуля парасоль не пробила. Но звук, исторгнутый выстрелом, что ни на есть густой, каковой еще зовут малиновым, оглушительно рвал уши и напускал туман в голову. Леонард, ощущая себя пономарем, по недомыслию, влезшим под самый большой колокол из подбора, уронил обрез и заткнул уши, пережидая, пока тот умрет.

Затихло быстро, и уже по прошествии пары минут отставной музыкант аккуратно отнял ладони и постучал по безмолвному збройному парасолю пана Хворовского.

— Пан! Пан! — осторожно позвал он, пытаясь заглянуть в хранящие могильную темноту бойницы. — Что там? Живой?

Ответом ему, еле слышным и шуршащим, с каким боязливая мышь волочет корку хлеба в подпол, было протяжное поскуливание снизу.

— Что там, пан добродий? — повторил музыкант. — Позадел что?

Поскуливание повторилось и на этом все стихло. Отставной пехотинец, чувствуя беду, попытался прийти на помощь потерпевшему изобретателю. Однако тяжелый збройный парасоль остался недвижим. Руки скользили по гладким бокам а прикосновения к стылому металлу были неприятны. Извлечь пана Хворовского из западни одному не находилось никакой возможности.

— Жди, пан! Зараз надо за помощью бежать! — уведомил он пленника боевой машины и со всех ног бросился за угол дома, где виднелись сполохи костра.

— Эй! — позвал он, вступив в освещенный круг, в котором Никодимыч с Тимохой, выражаясь языком средневековых сонетов, чистили друг другу забрала. Причем сильная родственная неприязнь, возникла по ничтожному поводу, и основывалась в различных взглядах на счастье и правду. Если скаредный швейцар утверждал, что для полного счастья достаточно выпить пару бутылок, то оппонент отстаивал свою низкую точку зрения, по которой пить надо до полнейшего положения риз и никак иначе.

На тот момент победу одерживала младшая ветвь славного киевского рода. Хитроумный Тимоха, ухватив сторонника умеренного потребления за бороду, основательно снабжал того тумаками, а лишенный возможности повторить маневр жидкобородого родственничка Никодимыч лишь слабо елозил по кисшей во дворе грязи.

— Ну, буде, паны! Буде вам! — бросившись между ними, отважный флейтист оторвал злобно пыхтящего Тимофея от Никодимыча.

— Тля ты, Тимоха, — укорил противника швейцар, тыкая дрожащим пальцем — тля, как есть, тля!

— И гнида! — добавил он, поправляя пришедший в беспорядок гардероб. — Скажи ему, господин солдат!

— Там, подмогнуть нужно, — прерывая спор, обозначил пан Штычка, — не то совсем худо будет.

— Ты стрелял штоль? — спросил злобно пыхтящий возчик, показывая, что звуки военных испытаний долетели до двора.

— Стрелял, — согласился музыкант, — пойдемте паны, подмогнуть надо.

— Неужто, хозяина стрельнул?

— Стрельнул. — вновь согласился тот, вызвав уважение в пьяных глазах Тимофея. Возчик восторженно почесал за ухом и заулыбался, словно это наполнило его жизнь новой радостью и смыслом.

— Чур, я коров сведу, — заявил он и направился в сторону, откуда неслось басовитое мычание животных, — хорошая корова нынче в цене.

— Подмогнуть говорю надо, — Леонард не дал сбить себя с толку, удерживая энтузиаста за рукав, — Учения то были.

С этими словами, он повлек их к месту проведения испытаний, на котором по-прежнему темнел боевой парасоль, с несколько осыпавшейся известковой надписью. Из монументального сооружения пана Хворовского жизнеутверждающе несся тихий вой, с каким северный шаман обнаруживает, что вызвал не своего духа, а вовсе и чужого, и вовсе не доброжелательного, а наоборот. И эти звуки показывали, что гениальный изобретатель жив и сильно желает вырваться из пленившего его чуда инженерной мысли.

— Эхма! — удивленно произнес Никодимыч, осторожно оглядывая сооружение. Высказав этим удивление наукой, старый швейцар принялся бродить вокруг коварной боевой машины, временами засовывая руки в смотровые щели, словно инспектируя их на предмет каких-нибудь таинств. А его собрат, обнаруживший недопитую мучеником Хворовским бутыль бимберу, принялся приятно разнообразить алкогольноеменю, плюнув на всю христианскую помощь о которой просили. Растерянный безразличием пан Штычка растерянно обращался то к одному то к другому. Никодимыч кивал на Тимоху, жалуясь на боли в спине. А тот, молча, крупными глотками как оголодавший телок нашедший вымя, приговаривал остатки амброзии.

— Тля ты и гнида, Тимофей. — уговаривал родственника швейцар, на что возчик оторвавшись от бутылки отвечал, что спасение может и обождать, а вот бибмер, как и любая радость смутных времен дается не всем и не в любой момент.

Уговоры продолжались еще пару минут, пока не были прерваны стуком дверей большого дома, из которых повалило все большое семейство хозяина фольварка вооруженное кто чем. Дюжий сын пана Хворовского, в тулупе, накинутом прямо на исподнее, размахивал огромным, как полено пулеметом Льюиса. А его братья — вечным крестьянским вооружением, в любых обстоятельствах защищавшим трудового человека от бед и несчастий: топорами, вилами и дрекольем.

Пестрая толпа кровных родственников нахлынула и остановилась в замешательстве — противника совсем не наблюдалось. Только пан Штычка пытался приподнять основание боевой машины пана Леха, Никодимыч колупал бок сооружения, а вполне довольный жизнью возчик Тимофей угощался трофейным бибмером.

Оправившись от изумления, все сыновья производительного изобретателя заговорили разом, пытаясь выяснить обстоятельства шума. Более сообразительный старший, ткнув бесполезный в этом деле пулемет кому-то из братьев, пришел, наконец, на помощь кряхтящему Леонарду, легко приподняв тяжелый зад зброевого парасоля.

Из гулкой темноты, на свежий воздух в серебристых тенях полной луны, выкатился сам виновник торжества, вполне себе живой и здоровый, если не считать некоторого безумия плывшего в выпученных глазах.

— Аа! — провыл извлеченный на свет божий изобретатель чудо-машины, и продолжил знакомить слушавших с ощущениями, добавив, — Аа!

— Йезу Кристе. Очнитесь, папаша! — затормошил его старший сынок, и тут же перешел к медицинским процедурам, необходимым по его мнению в таких случаях, — Вы сколько пальцев зараз видите?

Толстые как краковские колбаски пальцы с нечистыми ногтями, были вздернуты вверх и поднесены к лицу изобретателя, бессмысленно таращившегося на них. В глазах пана Хворовского троилось, тем не менее, он послушно сосчитал их:

— Аа! — произнес он и зажал ладонями уши, в которых пылали трели всех окрестных колоколов. В ответ ему отпрыск с удовлетворением вздохнул, отмечая явное выздоровление мученика за великую идею Речи Посполитой.

— Идемте до хаты, папаша, — предложил он, и приподняв родителя со стылой грязи, повлек в большой дом. Окружавшие поле битвы плотным каре, другие сыновья пана Хворовского последовали за ними, оставив на месте военных маневров покиданное кое-как дубье. Луна светила им в спины, делая удалявшуюся толпу призрачной и светлой. А скучный декабрь, озадаченно взирал с небес, недоумевая по поводу того, что время, приносящее несчастья и обиды, не истребило тягу самого человека к мученичеству. И мученики эти рождаясь повсеместно, изобретали все новые и новые печали, словно мало было тех, которыми уже наделил божий промысел.

На этом испытание чуда инженерной мысли, и прочие неприятности закончились, и над фольварком наступила ночь.

— А ить хорошая машинка, — заметил вслед ушедшим трусоватый Василий Никодимыч, оставив, наконец, внимательный осмотр монументальной военной хитрости. — На той машинке на войне никогда не убьют. Ежели только пушкой выцелят, но, то сомнительно, так, пан солдат? Неудобство одно с ними уж дюже большие получаются. А пулькой эту штукенцию не возьмешь, неет. Пулька эта что? Пулька это тьху на всем этом. Видал я те пульки, пан солдат, махонькие, что твои спички. На эту штуковину не приспособлены совершенно! Вот есть защита от всех божьих горестей! Ни в жисть ее не пробить, ту защиту!