Макс Акиньшин – Скучный декабрь (страница 37)

Потоптавшись на крыльце, озябшие путешественники все скопом ввалились в зал трактира, бросив на улице кое-как привязанных, не распряженных лошадей. От одежды вошедших парило. В залитом светом ламп заведении пахло едой и теплом и этот запах казался даром божьим после нескольких десятков верст в метели.

— Здорово! — скрипнула главнокомандующая из глубин пестрой толпы. Адресовалась она к скучающему за стойкой хозяину дома-парохода обряженного в полосатую рубаху и жилет. Рот того именно в этот момент раскрывался с целью произвести очередной циклопический зевок, от которого, если бы мухи были живы, у них случился бы удар. Из-за этого сконфуженный капитан смог воспроизвести лишь невнятные звуки, свидетельствующие о том, что он тоже желает всем всяческого здоровья и успехов.

— Ночлег и поесть штось, — потребовала мадам Фраск, предупреждая вопросы. — И овса для лошадок.

— На то не извольте беспокоиться, — ответил собеседник. И глупо добавил, — По лучшим довоенным прейскурантам!

Около стойки тут же образовался водоворот из беспечно щебечущих девиц, хмурого Никодимыча, обтекающего талым снегом и прочих чинов веселого отряда. Колченогая старуха, оказавшаяся тещей скучающего хозяина, с ногами такой необъятной кривизны, что казалось, бабка плотно усиживалась на большой бочке, той в которой квасят капусту и арбузы, сновала между ними, в тщетной попытке навести хоть какой-нибудь порядок. Что до Леонарда, то он по фронтовой привычке остановился уизразцовой печи и, пополняя запасы иссякшего тепла, прижался к ней спиной. Исходящая жаром плитка ощутимо припекала сквозь худую шинель, стирая из души остатки тревог и печалей.

«Вот она радость-то!»- думал он, поглаживая печь, — «Может даже и счастье, тепло это. А еще бы чем горло промочить с дороги, то и совсем хорошо бы было».

Звезды в этом его не оставили. Счастье, отмеренное пану Штычке волею высших сил, этим вечером било через край так, что становилось боязно за то, что будет. Вдруг все вот так возьмет и закончится? Оборвется в одно мгновение? А дальше будет одна тьма и потери? Было в этом понимании что-то судорожное и поверхностное, вроде тех моментов, когда счастье поблескивает совсем рядом, но не дается в руки, отделываясь крохотными искрами вместо пламени. Искры эти негреющие и маленькие, вспыхивали обманом и тут же гасли. Торопись! Торопись, потому что завтра нет. Но есть сегодня, и было вчера.

Оглядев большую комнату, он дружески махнул рукой заседавшей в углу обширной коллекции усов. По всему было видно, что те пришли давно. Над головами висел табачный дым, а стол был украшен двумя солидными штофами, в которых плескалось чуть более половины. А глаза… Глаза были веселы и безумны, как у любого человека, просиживающего в тепле тогда, когда за окном бесится зима, ведомая скучным декабрем.

— А ведь метет-то как, паны добродии! — уведомил сидящих усачей Леонард, привычно оценив остатки в бутылках. На первый взгляд выходило, что даже при самом плохом раскладе могут и угостить. Собеседники помялись мгновение, разглядывая его, мадам Фросю, шушукающуюся с полосатым хозяином и веселых потаскушек, постреливающих взглядами, а затем предложили:

— А и сидайте, пан, к нам? Може, что поговорить найдется?

— Поговорить у меня всегда найдется, — ответил пан Штычка усачам. И оставив морковную старуху, раздающую распоряжения Никодимычу с мятым Тимофеем, прикрывавшим срамные синие шальвары приснятым тулупом, сел на лавку.

— А може тебе и налить, пан солдат? — щедро предложил тот из местных обитателей, что был, посолидней и постарше. — Промерз, небось, н от погоды-то?

— Метет, светлые паны, так что никакого терпениянет, — согласился отставной флейтист, — примораживает, пекни ми очи!

Подождав пока тот выпьет предложенную стопку, усач продолжил серьезную беседу:

— Ну, а сам откуда будете? Невже воюете?

— Сам я с Городу, — ответил Леонард, — А воевать, скажу вам, добродии, всегда надо. Не то откуда у человека счастье возьмется, жесли за него не сражаться?

И то, правда, кивнул собеседник, наливая следующую стопочку. На закуску у компании были соленые помидоры, лежащие на блюде и полупрозрачная квашеная капуста, при взгляде на которую, рот сам собой полнился кислой слюной.

— Угощайтесь, пан солдат, — уважительно обозначил собеседник, пододвигая съестное. — Капусточка у пана Кравчука на диво как хороша. Тетка Саня как уж делает не понять.

— Хорошая капусточка в армии делается. — решительно опроверг его пан Штычка, — вот, если взять, к примеру, ту, что на фронте давалась. Порох, а не припас! На каждую бочку, взвод нужен чтоб открыть. Сам его благородие полковник вон Визен приезжали смотреть, как отворяют. Бывало выкатят бочку к траншеям германа, это самое. Да как пульнут по ей! Эффекту того, лопни мой глаз! Потом лопатой пособерут, стало быть, и в котел. На той капусте не одно наступление совершилось. Уж очень злым солдат с той капусточки становится. Обо всем одна забота была, чтоб солдату воевать сподручней было. Одно слово, героев делали!

Прослушав про фронтовые рецепты, собеседники отставного флейтиста уважительно погладили усы. А самый солидный из них даже похлопал героического пана солдата по плечу и предложил немедленно выпить за воинский дух. Пока рюмки наполнялись, к столу приплелся Никодимыч и, прервав беседу, попросил Леонарда подсобить с лошадьми, для которых полосатым хозяином был выделен пустующий по причине смутных времен коровник.

— Непременно, пан Василий, — с готовностью откликнулся отставной флейтист и обернувшись к усачам, извинился, — Служба, паны добродии! Прошу обождать трохи, но зараз возвернусь.

Глава 21. Деревянные ноги и головы

С этими словами, весь радостный от намечавшегося очередного доброго дела Леонард двинулся за сутулым швейцаром. Выйдя на улицу и нырнув в хлесткую метель, путники тут же оказались облеплены снегом, какой зима намеревалась нанести на любую мало-мальски подходящую поверхность. Все, казалось, состоит из него одного, и воздух, и фыркающие лошадки веселой армии, перекрашенные в белую масть, и люди, закрывающие лица от ветра. Фортепьяно, что кренилось на одном из возов, так и вообще напоминало большой сугроб. При этом единственным светлым моментом оказалось то, что забитый им и вконец испорченный инструмент прекратил свой тоскливый вой и умер окоченевшим. Зима играла в полную силу, мало обращая внимания на печали и тоску бродящих внизу людей.

Отвязав лошадей, они принялись заводить их во двор, сопровождаемые яростным свистом ветра и руганью Тимохи, которого коварный конек все же умудрился цапнуть за голову.

— Вша ты лобковая, бес и мать твоя была проблядушка подзаборная! — беспомощно оскорбил животное возчик, и потянул под уздцы. Коник весело заржал, а Тимофея понесло далее. Он трепетал тонкими синими шальварами и, почти невидимый в метели, громко комбинировал все более неприятные предположения о родственниках обидчика. Выходило, что в родне у божьей твари пребывали почти все самые гнусные и безобразные создания, а уж папаша его неизвестно каким образом смог произвести того на свет. Вьюга глушила, забивая рот снежным крошевом, секла лицо ветром, но неистовый Тимоха, потрясая свободной от вожжей рукой, не сдавался. Со стороны казалось, что лохматый карбонарий что есть сил сражается с атакующими его духами, которые прятались в окружающей мути.

Большая карета мадам Фроси в ворота не вошла и после недолгих раздумий была брошена на улице. Остальной же обоз, благополучно разместился во дворе трактира, а лошади пристроены в коровник, где, защищенные от злости метели, принялись философски жевать насыпанный в ведра овес.

— Холера ты желтая! — мстительно указал Тимофей напоследок, пнув скотину в бок, на что коник его безучастно фыркнул в ведро. Оставив, последнее слово за собой возчик, придерживая сдуваемую ветром шапку, потопал вдогонку к спешащим в тепло товарищам.

К их возвращению дым в большом зале уже стоял коромыслом. Потаскушки мадам Фраск присоединились к усатой компании, где весело проводили время. Лихорадочное счастье летало в желтом воздухе во взрывах гогота и табачном дыму. Казалось, что вот тут вот что-то случилось, сломалось, лопнуло, наконец, злое время. И сюда робко вернулись старые времена, когда все было понятно, и все счастливы. Или несчастны. Но каждый знал — почему.

Дебелая барышня сидевшая на коленях у солидного усача щелкала того по носу и просила:

— Ну, покажи, Кися, покажи еще!

Ее Кися щерил шахматные зубы и подражал хряку в гон, вызывая смех компании. А миловидная девица с кошачьим личиком лихо выпив стопку, кидалась в того замечательной полупрозрачной квашеной капустой. Между всем этим праздником горошком каталась колченогая тетка Саня, приставая то к одному гостю, то к другому.

— Принесть чего? Може принесть?

От нее отмахивались, занятые своим собственным весельем. Скучный декабрь плыл над ними, оставляя мало времени для радостей и каждый, будь он в здравом уме, спешил, не останавливался на мелочах в стремлении получить как можно больше от этого редкого момента. Урвать малую толику и сохранить ее где то там, внутри себя, откуда ее нельзя было ни украсть, ни реквизировать, ни присвоить просто так — по праву сильного. Потому как не было больше радости, чем от обладания своим, личным и глубоко спрятанным счастьем, особенно если вокруг вьюга и ветер, а дальше — неизвестность и мгла.