Макс Акиньшин – Скучный декабрь (страница 22)

Отставному флейтисту, как владельцу водки, досталось два глотка, а не один, как всем. Темнота зябко кутала их, отступая лишь там, где костерок бросал свои яркие всполохи. За возами бродили тени, неразборчиво переговариваясь, а чистое небо проткнули ранние звезды.

— А и хорошо, братцы, как! — обрадовался молчавший до этого момента солдат в драном тулупе. — Жить то хочется!

— Жить завсегда хочется, — протянул кашевар, сплевывая пачкавшую губы черным картофельную шелуху, — и есть також. Вот я до передряг всех этих на Субботинской в ресторации прислуживал. Было дело! Чего только не готовили там. Каких только яств не было. Хорошее это дело, доложу я вам, подавать. Возьмем, к примеру, шницель, тут что повара отрежут, то само — собой получается. А ежели еще клиент не доест, то завсегда можно попробовать. Повар у нас был, Максим Никитич, так тот разным фокусам научным выучен, берет, стало быть, фунт телятины, и так бывало, его порежет, что получается у него три фунта. А хересу, того, что для готовки, так вообще на каждый день прибавление. Искусный был повар!

— А воду в вино обращал? — поинтересовался пан Штычка. — У нас в полку, как писарь Шуцкевский водки на вечер наливал, так чисто вода ключевая, хоть сейчас умыться. Вы, говорит, братцы, не сумлевайтесь, я, говорит, такой глаз имею, никакой меры не надо.

— Може и обращал, я-то на кухню редко заходил, больше на раздаче бывал, — ответил тот, вытряхивая из пляшки на ладонь сиротливые красные перчики пани Яничековой. Коварный напиток давно испарился в желудках, сидящих у костра, и, за неимением лучшего, кашевар попытался жевать их. Предательские сироты, повременив пару мгновений, дружно взорвались во рту жующего, отчего тот мгновенно сделался красен.

— Тьху! Бле! — принялся отплевываться он, из носа и глаз его потекло, а окружающие заржали.

— Воды! Братцы, воды дайте! — просипела жертва, а лысый гигант извлек фляжку и протянул ее страждущему.

— Держи, Степа.

— Благодарствую, — хрипло произнес Степа и принялся топить жар во рту.

— Я вот припоминаю, один случай был. — глядя на него сообщил Леонард, — ехал как-то знакомец мой, управляющий поместьем Пивко по собственным делам в поезде. Лето было, а по жаре да скуке, выпить сам Господь бог велел. И входит, стало быть, в Седльце господин один с бабушкой, а ехали они в Слоним, с пересадками. Ну, разговорились, про жизнь говорили, про цены на горох. А тот ему, конечно, предлагает, может пан добродий, промочим горло, вроде как за знакомство? Выпили они из запасов пана Пивко. Все, стало быть, попили. А тут тот господин вспоминает, что за здоровье Государя-то и не выпили. Непорядок, говорит, не выпили за августейшую особу. Выпили, конечно, за Императора, что у господина того нашлось, стало быть. Потом за государыню Алису и деток ихних, генерал-губернатора Енгалычева не позабыли. Потом за Плеве выпивали, министра жандармского за упокой души, потом еще за министров всяких, а на Шварце у них все и закончилось. И тут господин вспоминает, что у его бабушки бутылочка такая была, вроде как ноги растирать. Распили они ту бутылочку, да и сняли их в Бресте по докладу. Те возмутились, по такому случаю за морского министра не допили совершено, подайте нам водки, говорят. То чувства у нас подданические играть изволят. Жгут наши мысли. Упекли их на раза, а бабушку того господина утеряли за суетой. Потом искали, да не нашли совершено. А бутылочка та, для ног которая, потом нашлась, только пить из нее, нельзя никак, бо то снадобье может даже штык растворить, такую силу имеет!

— Чепуха, — авторитетно заявил вихрастый, — Нешто штык, что растворить могет?

— На чистом глазу тебе говорю, — заверил его пан Штычка, — с бутылочки той один жандарм отхлебнул, так в такую печаль впал, что к нужнику два дня подходить боялся, то, говорит, имуществу государственному вред боюсь причинить. Знамо дело, государственный человек об имуществе печься обязан.

— Ну, ты, дурында, — прогудел лысый великан, — Сказано тебе могет, значит могет. В Богородицу веруешь, а то, что снадобье такое есть, ладу не дашь.

Вихрастый замолк, пытаясь придумать аргументы, но не успел он открыть рот, как из темноты появилась тень в офицерской шинели, незамедлительно поинтересовавшаяся:

— Новенький, есть здесь?

— Туточки, господин поручик! — откликнулся не совсем оправившийся от коварства перчиков кашевар. В отблесках пламени зашевелились, вытягиваясь по стойке смирно.

— Здесь, вашбродь! — доложил в свою очередь пан Штычка, приподнимаясь от костра, — Штычка Леонард, рядовой пехотного полка!

— Откуда сам будешь?

— С Городу, вашбродь, музыкант я.

— Стрелять обучен, рядовой? Штыковому бою?

— Так точно, господин поручик, с четырнадцатого года в окопах.

— Хорошо, — одобрил тот, и устало потер костистое в темных ямах от неверного света лицо, — В первом взводе Якименко найдешь, пусть выдаст тебе винтовку и тулуп какой. Скажешь, поручик Клевко распорядился.

— Слушаюсь, вашбродь.

— Сам то что, из мещан?

— По матушке моей, из Гедройцев буду, пан поручик. — объяснил отставной флейтист.

— Ну-ну, — протянул его благородие, размышляя, — Из шляхты? Чудны дела твои Господи. Ладно, ступай, ступай голубчик.

Он еще немного потоптался у костра, и устало растворился в темени.

— Слушаюсь, вашбродь, — ответил Леонард ему вслед и, козырнув, двинулся в розыск.

Поиски были недолгими, у одного из возов на призыв музыканта откликнулся недовольный круглый пехотинец, вытянувший с телеги смердящий псиной тулуп и винтовку. Ткнув ими в грудь пана Штычки, он незамедлительно вернулся к игре в карты, которой развлекались его товарищи.

— Терц! — объявил кто-то.

— Холера тебя дери, — пожелал счастливцу Якименко, глядя в раздачу. А Леонард, обхватив поудобнее свое имущество поминутно натыкаясь в обманчивой темноте на возы и всякий военный скарб побрел назад.

У костра второго взвода сытые солдаты обсуждали, что каждый будет делать после победы. Самыми фантастическими были видения у пехотинца в тулупе железнодорожника.

— Мне для полного счастья парохода не хватает, — сообщил он, вытянув ногу поближе к огню так, что борющиеся с налившейся темнотой всполохи костра осветили полуоторванную подошву правого ботинка, подвязанную омерзительной грязной тряпкой. — Я, братцы, как порядок установится, на флот пойду. Поплаваю чуток, уж больно мне понравилось мир этот рассматривать. Я же телеграфистом могу, земеля у меня в искровой команде служил, так я с ним напостояно выпивал. Немудреная наука совершено. Знай себе проводки тяни, вытягивай. А телеграфисты завсегда в цене. Пойду на пароход, пайка там хорошая макароны дают, денег опять же. Так и може скоплю, куплю себе небольшой, да и буду плавать без дому, жизнь смотреть удивляться.

— Когда он, порядок, будет. — тоскливо произнес кашевар Степа. — С ума люди вышли. Ходили, ходили, да и вышли. А сколько побило? Я у Козинеце был. Немчура как надавила, «хох» свой кричат. Ужас, братцы, сплошной ужас. Пушками палили полдня, штабс- капитана нашего поубивало вконец, поручика Ветрова поубивало. Семьдесят седмиц человек положило. Куды тикать? Позади Висла, справа по яру герман шебуршит. Налево поле чистое. Не будет порядку, пока еще крови не пустим друг-дружке. Уже привыкли: смерть человеческая, что антрекот подать.

— На крови, стало быть, порядок и будет, — заключил бородач, кутавшийся в тулуп, — Слабину дали, вот тебе и кровь большая. Слабина, Степа, хуже предательства как оказывается. Ежели бы Корнилова тогда не заарестовали, давно бы был уже порядок. И хотел человек правду, да только не поняли. А так и льем кровушку свою да чужую. И зря, может, льем — то? Кто ответит? Я тебе скажу, что никто, бо не знает эту правду ни один.

— Так куда податься от всего этого? Кому верить, а?

— Да себе и верить, что живешь еще, вот во что верить надо. А остальное по обстоятельствам повзвесить. А правды — то сейчас ни у кого нету совсем. Плутаем, чисто щенки у маминой титьки, да все напиться не могем, бо слепы мы, и все слепы.

В ответ собеседник что-то пробурчал и отвернулся. А Леонард, слушая печальные разговоры, завернулся в выданную рванину, тоже затосковал. Не было ни для кого постоянного под этим небом, с мигающими звездами. Пуста была красота его, медленно вращавшегося над головами. Потому как не было в душах покоя, а было там множество вопросов и обид без ответа. Подумав немного о пани Смиловиц, отставной флейтист перевернулся на другой бок, где, согретый, уснул совсем без снов. В душе его был скучный декабрь.

Глава 13. Смерть

Утро ослепило их отдохнувшим за ночь солнцем, затормошило светом, взявшись за веки.

Вставай, братец! Эгей! Новый день, родившись из белых горизонтов, бродил между возов и рахитичных дымков почти угасших костров.

— Вставай! На побудку! На побудку! — орали недовольные подъемом взводные, а пришедшие с последних караулов часовые терли красные глаза. Они спали совсем мало. Балочка, приютившая отряд, медленно оживала в шевелении оборванных шинелей и тулупов.

Леонард, позевывая ото сна и утреннего морозца, покрывшего тулуп изморозью, потряс головой. Рядом зашевелились проснувшиеся солдаты второго взвода. Заспанный кашевар Степа, старательно надувая щеки, дул на вспыхивающие красным угли. Скормленный пламени пучок соломы, поплевавши дымом, тут же занялся веселым маленьким бесом.