Макс Акиньшин – Скучный декабрь (страница 24)
Вот, вот, вот и я, вот и милая моя.
Всему городу краса,
Ребятушкам сухота,
Вот, вот, вот и я, вот и милая моя.
Ребятушкам сухота,
А девицам честь-хвала,
Вот, вот, вот и я, вот и милая моя,
— старательно выводил он, треух гиганта сбился на затылок, а на шее вздувались жилы. Шагавшие в строю солдаты, как могли, подтягивали.
И не было для них на тот момент ни непознанных неурядиц, ни зимы и смерти безмолвно парящих рядом. А были только песня и нежнейший солнечный свет, растворенный в теплом воздухе.
«А хорошо бывает в этой жизни», — размышлял Леонард, шагая в неизвестность. — «Табачок и тепло опять же. Жить вот захотелось как-то сразу. Пепел то с души повытряхнуть. Да и бимбера где раздобыть, совсем хорошо будет. А то счастье такое, а душа не согрета».
Потом он подумал о венике для пани Смиловиц, и посвятил этим мыслям пару часов, изобретая в уме разные повороты судьбы, в ходе которых мог стать обладателем этого нужного в хозяйстве предмета. Выходило плохо и несуразно, родина селян вязавших их и поющих за этим занятием замечательные песни, Ляшки, оставались далеко от того пути, по которому он шел. К тому же отставному флейтисту мешал супруг пани Анны, настойчиво, как проснувшаяся от тепла муха, лезший в голову.
«Я вам, Штычка, рожу совершенно художественно бить буду», — грозно сообщил красноармеец Антон Смиловиц, — «У нас, пролетариев, всех этих расшаркиваний нету. Но за счастье народное бороться, на то характер железный иметь надо. И правды не бояться! А веник ваш, я на улку повыкидываю. Нету такого закона, чужим женам веники приносить».
«А то может еще издадут их, пан Антон?»- философски предположил музыкант. — «Я, может, тоже заслуженный кавалер, почитай шестой год по разным дорогам шагаю. И тоже правду счастье-то ищу».
В ответ супруг пани Анны неопределенно захохотал с целью уязвить противника, но его задор полностью разбился о тихую безмятежность отставного флейтиста, пребывавшего в полной уверенности, что ответы на все вопросы никому не ведомы. А кто говорит что знает, обманывает других и себя тоже. Потому что нет в мире большей правды, чем та о которой не знают, но за которую сражаются. «Ведь недаром же столько народу полегло?»- размышлял он. — «За хорошее дело бьются, лопни мой глаз, если так страдают».
За такими размышлениями и пением день пролетел незаметно. И когда оголодавшие пехотинцы оказались ввиду небольшой деревеньки, в которой намеревались остановиться, лукавый декабрь, до сего момента греющий души теплом и благостной тишиной, показал себя в полной мере. Темные домики, слегка покрытые вялым от тепла снегом, весело дымили, обещая пищу пустым животам. А страждущим рассудкам то, на что Леонард искренне надеялся — бимбер, ну или на худой случай зловонючую картофелевку.
— Дошли, братцы! Дошли! — предвкушая отдых и прочие удовольствия, неслось по рядам. Близонько вже!
Было близко. Радостное возбуждение по мере приближения отряда нарастало, пока не было прервано катастрофой. Для начала, перескакивая через низкий мур, от домиков брызнули конные передового разъезда. Выбивая комья земли и снега, те неслись по целине, срезая дорожный изгиб, а вслед им треснули выстрелы. А потом началось полнейшее светопреставление.
— Рассыпаться! В цепь! В цепь! — безуспешно командовал бегающий вдоль строя поручик, в ответ, от домов плеснула пулеметная очередь. В пестрых рядах попадали. Кто-то задетый заорал благим матом. Суетливо сдергивая винтовки с плеч, пехотинцы залегали в кисший по обочине снег.
— Заряжай! — хрипели взводные и редкие хлопки ответного огня постепенно слились в вязкий шум. Смерть весело посвистывала, обходя залегших. Легко тормошила кого-то в снегу: «Эгегей, братец! Не скучаешь? Может, ты устал, служивый?». Усталых жизнью не было, и все вздрагивали, пытаясь как можно теснее прижаться к земле, прослышав тот посвист и вопросы. А Смерть, хохоча над теми тщетными потугами, плясала над ними в юродивом безумстве; Устал, братец? А?
— Пулемет, пулемет, братцы! — кричали в беспамятстве.
— По праву, по праву обойти треба! Положуть всех. Обходи их, братцы! — но все лежали, дрожа от одной мысли, что сейчас, вот прямо сейчас, тебя ранят или убьют. И было в этом страхе много темного и несознательного, почти животного. Жизнь, которую не замечаешь за заботами и обидами, ныне такая слабая и худая, качаясь, ходила по стволам винтовок и взрыкивающего пулемета.
Все мешалось, бродило, комкалось. Конники пронеслись сквозь ряд пехоты, исчезнув где-то за спинами, а давешний пекарь Никитенко, неуклюже скакавший позади, миновав строй, мешком выпал из седла. Его каурый понуро встал, ощупывая губами ворот хозяина. Но пекарь оставался недвижим.
Следом, на одной из телег ударил отрядный пулемет, выплевывая всполохи огня из ствола. А затем над головами зашуршало и за залегшим строем грузно ударил взрыв, осыпавший спины и головы грязью. Пулемет, поперхнувшись, умолк. Второй выстрел лег с небольшим недолетом. Видно было, что стреляют люди опытные и хладнокровные.
Пли! Подпрыгивает орудие, посылая снаряд. Заряжай! Блестящая латунь туго входит в отверстый зев казенника. Что-то неотвратимое было в этой монотонности и скупых движениях. Страшное. Сосредоточенность, что бывает у палача, сдергивающего веревку гильотины. И косое лезвие скользит, скользит себе, обильно смазанное жиром. Неопрятное, как вся эта незаметная жизнь. Тут уж попередумаешь всякое, успев попасть между двумя звуками: шуршанием снаряда и чавканьем затвора. Подосадуешь на себя и то хитросплетение обстоятельств, что привело тебя в этот талый сугроб. Припомнишь все горести и недоделанные дела. Но будет поздно. Так поздно, как не было никогда.
— Вилка! Вилка! В атаку, братцы! Накроет сейчас!!! — заметалось вдоль лежащих.
Трудно, ой как трудно встать в этот момент! Не отпускает тебя земля, тянет, липнет к телу, как женщина, оставайся! Оставайся, а? Держит она тебя всеми своими силами. Молит упрямо: оставайся! И ты обнимаешь ее, желанную, да такую бесценную, какую ты никогда не вожделел в жизни. Копаешь ее, ломая ногти, утопая в собственном ужасе и огромном желании. Похоть, вот что сквозит во всех этих движениях, ты хочешь засеять ее собой, всем собой, разумом и хрупкими костями, душою своей, а потом в тишине родиться робко, глядя в коверканные белые просторы. Живой я, Господи? И так чтобы ответили тебе: Живой, живой братец!
Жизнь, вот что она дарит тебе, ничего не требуя взамен и ты благодарен ей, этой земле, пачкающей тебя грязью. Но лежать дальше, вот так изо всех своих слабых сил прижимаясь к груди ее словно младенец, глупо и опасно, ибо третий снаряд в вилке, всегда твой. Прилетит беззвучно и ударит рядом, осыпав злыми осколками, повеет горячим, да сожжет тебя дотла. Идти надо, вставать навстречу неизвестной судьбе, потому как нет ответов, что будет и как будет. И ты встаешь, путаясь в полах шинели, растерянный и жалкий, устремляешься вперед за жизнью, которая задешево достается каждому, но так дорого ценится для одного.
— Ааа! — крик, не крик, но какой-то звук, рвущий изнутри. Бежали, отрывая свой разум от земли. Покидали ее с тоской в глазах и туманом в голове. Падали утробно воя. В штыки! Наотмашь! Бей!
Пан Штычка, лежавший до этого момента, вскочил вместе со всеми и бросился к домикам, мирно дымившим трубами. Подтаявший снег, взрываемый усталыми пулями, был глубок и передвигаться по нему было неудобно.
«Ой-ой!» — думал Леонард на бегу, — «Сейчас вот как убьют меня, да и все, братцы. Кончится жизнь насовсем. А еще столько…».
И тут, прервав его размышления, наступила звенящая тишина, а весь музыкант был окутан чем-то теплым и упругим, обнаружив себя кувыркающегося по склону узкого овражка. Белое небо светило на него бесконечным светом, меняясь бьющими комьями земли и снега. Все сущее мелькало в сине- белой круговерти.
«Незадача какая-то, споткнулся на ровном месте. Тут такой бой идет, прямо скажем, а я развлечения принимаю». — затосковал он оборачиваясь в очередной раз, — «Одни беды от всего этого. Ведь теперь той правды, что искал, ни вжисть не узнаю. А еще веник пани Анне обещал, грусть одна, как теперь извиняться?»
В следующее мгновение, пронзенное далеким трепетом мыслей, он подумал, что как же мало у человека остается времени на что-то стоящее и все самое настоящее завсегда гибнет в чепуховой суете и поисках совершенно ненужных ответов. И неплохо бы было побыть счастливым хотя бы капельку. Такую, чтобы потом можно было хоть как то оправдаться перед самим собой и жизнью.
Последней мыслью его, за момент до того, как голова пана Штычки с размаху ударилась о мерзлую кротовину на дне оврага, была мысль о том, что выданный тулуп надо было сразу обменять на водку, но теперь уже поздно. И тут взревели громовые трубы, мир лопнул, показывая мглистую изнанку, а отставной флейтист, с образовавшейся от этого вида и знания печалью в глазах, утонул в беспросветной тьме. А вместе с ним и вопросы без ответа, и удивление его оттого, что человек умирая, так и не может найти то, что искал.
Глава 14. Посланец Божий
Той же ночью к пану Штычке явился архангел Гавриил. Выйдя из огненного облака, плюющегося мириадами золотых искр, пришелец басовито откашлялся и поплыл к Леонарду, подсвечивая дорогу фонарем, который держал в руке.