Макс Акиньшин – Скучный декабрь (страница 21)

— А что, ехать-то нам далеко? — переменил тему отставной флейтист, с непривычки испытывающий большие неудобства от прерывистой рыси каурого конька Никитенко.

— Та не, — протянул собеседник, указывая в сторону от дороги, — Вона, за леском, в балочке, уже наши. Дымы стоят, чуешь?

За редким леском, колеблясь в нагретом солнцем воздухе, поднимались легкие белые столбики дыма. А в пространстве вокруг царил ослепляющий свет садившегося за горизонт, уставшего греть солнца.

— Никитенко! Никитенко! — позвали от черного ряда деревьев.

— Тут! — заорал спутник пана Штычки, — Свои, братцы! Свои!

— Да вижу, че орешь то? Поспешай-то! Твои вечерят уже-то.

Конек пекаря провез наездников мимо часового, беззаботно покуривающего в карауле. Окинув взглядом Леонарда в рваной шинели и фуражке, он приветственно махнул ему.

— Откуда, пехота?

— С фронту домой шел.

— Да мы все шли то, — заржал караульный. — Не дошли только, малясь… С Курска, не? Земеля?

— С Города! — крикнул тот, насколько можно обернувшись за спину. К этому моменту конь, проехав пост, уже бодро спускался в неглубокую балку, приютившую небольшой отряд белых.

— Тогда почти-то! Рядышком! — громко заверил его собеседник и, глубоко затянувшись, вернулся к наблюдению скучных снежных окрестностей. Теплый день заставил его расстегнуть овечий тулуп и снять грязные суконные рукавицы, на душе караульного царила детская радость от света и тишины.

В мелком овражке ютилось то веселье, которое бывает на войне, когда день прожит, а на костре булькает закопченный котелок. Легкий пар, вьющийся над им, приятно щекочет ноздри густым и сытым духом. Так, вероятно, было всегда: начиная с первых воинов, собравшихся в поход с каменными топорами. Так было сейчас и будет потом. День угасает, а ты жив и ждешь мучную болтушку, заправленную салом. Лихое, стреляющее искрами пламя, дающее тепло, служит поводом для невыразимой радости для всех, небритых и усталых, сидящих у него. И понять это чувство, дано только тем, у кого на плечах погоны, а в душах большое желание вернуться домой.

Отряд, в ряды которого судьба зачислила пана Штычку, состоял из чуть более полутора сотен штыков и дюжины кавалерии при одном пулемете. По балке тут и там беззаботно полыхали костры, вокруг которых бродили солдаты. Подъехав к одному из них, у которого собралась небольшая кучка пестрого офицерства, Никитенко лихо спрыгнул с лошади, пока музыкант с кряхтением сползал на землю. Каурый коник пекаря фыркнул и, повернув голову, закосил на него темным глазом. Отставной флейтист грустно вздохнул. ревизируя отбитые рысью внутренности, а потом потрепал того по холке.

«А ведь скотинка безвинная», — подумал он, — «И тоже жить хочет. А ведь тоже не знает, куда ее ведут? Зачем ее ведут? Живет вот одним днем. Может завтра, и убьют его, никто за него плакач не захочет».

В благодарность за заботу, конь тихонько всхрапнул и принялся жевать воротник шинели музыканта. Вежливо ткнув животное кулаком, Леонард отправился к его хозяину, разговаривающему с командованием.

Глава 12. Светоч над тьмой

— Куда его, господин ротмистр? — поинтересовался Никитенко. Тот отмахнулся, продолжая разговор с кем-то из толпы, в которой громко излагали: «Мы можем вернуться, если только будет милость Божия. Но нужно зажечь светоч, чтобы хоть одна светлая точка была среди охватившей Россию тьмы… Так-то, господа!»

Согласно кивнув собеседнику, он обернулся к ним.

— Во второй взвод сведи его, винтовку пусть выдадут. Тулуп ему дайте, не то ночью замерзнет к чертям.

— Слушаюсь, — откликнулся Никитенко и почесал папаху, отдав таким немудреным жестом честь. — Идем, пехота! Бо кушать уже сели, так то поедят все.

Опасения конного пекаря, совершенно не оправдались. В тот момент, когда он с паном Штычкой подошел к расположению второго взвода, ужинать, только собирались, и в ожидании. пока болтушка доспеет, развлекались разговорами за жизнь.

— А меня вот домой ну никак не тянет братцы, — вещал мужичок в темном железнодорожном тулупе, — Жены — то у меня нет, не обуспел перед войной. И невесты не приобрел за трудами. В деревне то шо? Летом не до девок, да и осенью тоже. А зимой, только на печку присел погреться, вот те и Крещенье, да и масленица рядушком.

— Ну а на масленицу шо? — поинтересовался помешивающий в варево в котле тощий пехотинец.

— Блины на масленицу едят, — невпопад ответил собеседник и, позевывая, поскреб голову. — А девки у нас загляденье одно.

— Ну и обженился бы.

— Времени, говорю, не хватило, а сейчас уже другого хочется. Про мир хочу посмотреть. Интересно как люди то живут- могут. Я вот за пять лет, почитай больше посмотрел, чем за тридцать. Даже паровоз видал, на конной тяге. А девки обождут, между прочим.

— А у нас, чтоб обжениться. Богородице молются, — встрял чистивший винтовку вихрастый паренек. — По три раза на Покрова помолишься, и считай как обженился уже. И жена у тебя красивая будет. Вот братец мой так обженился. Только чета не получилось там. Девка-то страшна досталася. До того страшна, доложу я вам, что в нужник отпускать боязно, не то мухи покрадут. Но уж хозяйка, так хозяйка. Тут тебе и пироги, тут тебе и капустник. В хате, опять же, и пылинка не упала. Вот и думай, что тебе Господь уготовал.

Над брательником паренька сочувственно посмеялись. Не свезло-то так не свезло. А и свезло. может? Плутая в поисках ответа, каждый подумал о своем — теплом и уютно пахнущем доме. Скрипящем половицами в сенцах, подслеповато взирающем на окружающее маленькими оконцами. С тишиной. шуршащей мышиной возней по ночам. Тоска, вселенская тоска и грусть повисла над ними, греющимися в лучах красного солнца. тонущего в белых декабрьских горизонтах.

— Желаю здравствовать, братцы! — прервал печальные размышления отставной флейтист и, подойдя к костру, помахал рукой. Сопровождающий его Никитенко, сочтя, распоряжения господина ротмистра выполненными, заторопился к близкому ужину, молча растворившись между возами.

— Здорово, коль не шутишь. — прогудел огромный пехотинец, освещающий окрестности грандиозной полированной лысиной. В попытке исправить это упущение, природа, недолго думая, наделила его большой и неопрятной бородой — Кто таков, земеля?

— Штычка. А звать Леонард, — представился музыкант, — призван на борьбу, промеж стенаний Отчизны под махновско-большевицкими бандами.

— А и на ять завернул, бгага, Стенания, говоришь. — посмеялся гигант, и отодвинул свой напоминающий раздавленную жабу треух валявшийся рядом — Сидай, земеля, сейчас вот вечерять будем. Сам, еврей что ли? Штычка?

— Не, — произнес отставной флейтист, присаживаясь, — Батюшка с Моравии сам, а матушка полька была, царствие им небесное.

— Жаль, — расстроился собеседник и пояснил — Лучше бы ты еврей был. Они умные. Соль у них по цене самая справедливая. Я по раннему времени соль им возил с Азова. Хорошая соль. В Киеве, да Полтаве у кого хочешь, спроси, все едят да еще просят.

— Тю, заладил, — вскинулся вихрастый с воза, — Ежели б не они, то каталися мы сейчас бы как коты в сметане. Ужо краснопузые с ними объединились, вот тебе и весь кавардак, почитай третий год. Веру, веру то позапрещали. Богородицу запретили. Позасели в Петербурге да Москве. Государя нашего Николая запретили. Нешто справедливо-то? За что государя-то?

— Покукарекай-то, дальше носу не видя, — ответил тот. — У меня Самуил по полтине соль брал, а остатние по четыре с полушкой гривенных, чуешь разницу? Про красных ничего не скажу. А то, что брат на брата резать лезет, вот это я тебе скажу, тут никакой справедливости. Своего ума ежели нету, то на чужой чой кивать?

— А шо воюешь тогда? На кой тебе война?

— А она мне и без надобности. Я за соль воюю, чтобы по полтине была. За справедливость, стало быть.

— Буде вам, — прервал перебранку кашевар, — котелки давайте, поспело уже. Заладили свое: соль, евреи, кто виноватый. По горлу уже разговоры эти, чтоб мне сдохнуть. Сами-то не разобрались.

Все зашевелились, звякая посудой, а бородач сунул пану Штычке крышку от котелка. Ложка у того была собственная, заткнутая по фронтовой привычке за обмотку ботинка. Парящее варево было снято с огня и разделено между солдатами. Солнце уже почти село и единственным неверным источником света оставался дымящий костерок.

— Картоху вынимайте, братцы, погорит же, — озаботился хлебающий болтушку тощий пехотинец, — с краюшку вона. Поспела вже.

— А вот не знаю, на вечер может, что выдают тут? Водки может? — поинтересовался Леонард, отставив обжигающую ладони посудину в сторону. — Или самим что сообразить?

— Да сообразишь тут, — посетовал тощий, — третий день в полях плутаем. В деревнях то красные, то Петлюра, синежупанники эти.

В ответ на это, пан Штычка извлек пляшку пани Яничековой, здраво рассудив, что судьба его повернула в новом направлении и должность гитариста Рейхсвера с этого мгновения вакантна. Злые красные перчики доброй бабушки оживили общество. У костерка тут же возникла суета. Вихрастый извлек из сена грязный стакашек, и обстоятельно подул в него, совершив таким образом дезинфекцию. А кухарь, приняв у музыканта пляшку, аккуратно выдоил остатки. Получилось чуть больше половины.

— Леньке два, — перекрестив пана Штычку по-своему, поделил долю оберфельдфебеля Креймера лысый пехотинец. Поглощавшие горячую картошку с болтушкой солдаты не возражали. Да и как возразить? Сидя на мерзлой земле в овражке, где-то в центре земли, возражать, было нечего. Черт с ним с этим вторым глотком, когда делишь последнее с товарищем в таком же рванье. У него такие же стертые от переходов ноги и безумные тоскующие глаза, в которых тает надежда. Надежда на то, что когда-нибудь все это закончится, сгинет в свой ад, а ты вернешься, усталый, но радостный от осознания того, что все. Все! Нет больше ветра, обжигающего кожу, бросающего в глаза снег и пыль, нет солнца, нет мутных фигур встающих в прицеле. Ничего этого нет! И страха тоже нет, закончился он, весь вышел и остался там, в снегах и сухом бурьяне, над которым нежно поют пули с осколками.