Макс Акиньшин – Скучный декабрь (страница 20)
Выслушав невероятные приключения сумасшедшего пана с Замосца, бабушка скорбно покивала головой: такось бывает, касатик. А Леонард, вручив ей гитару, зашагал по раскисающей на глазах дороге, осененный в спину охраняющим от всех бед и напастей материнским крестным знамением. Солнце, находясь в прекрасном расположении духа, грело его, за пазухой плескался огонь. И все ему казалось в этом мире настолько хорошо и справедливо, что ближе к обеду, разморенный теплом, он перекусил парой блинов, щедро запив их несущей пламя перцовочкой. А затем еще и выкурил остатки табака господина оберфельдфебеля.
— Я был когда-то паном,
Паном, жиганом,
И я не ходил босой.
Ел деликатесы,
Славил всю Пересыпь,
Славился своей красой.
Ой, болит сердце, болят почки,
А чтой-то давит мне на грудь.
А золотые вы мои денёчки,
Мне вас не вернуть!
А золотые вы мои денёчки,
Мне вас не вернуть!
Девушки- красотки,
Девушки-кокотки,
Вспомню я о вас — молчу.
Вспомню эти ночи,
Что смотрел вам в очи,
А теперь я не хочу!
— пел отставной флейтист, бодро топая вперед. И получилось, что, поворачивая, на всех этих развилках и перекрестках он, в конце концов, настолько отклонился от цели своего путешествия, что завернул в противоположную сторону, возвращаясь в Город, но уже другой дорогой.
Сколько еще таких, скользящих по неуклюжему льду дорог, оборванных да грязных бродило сейчас, догоняя, возвращаясь, просто глупо пытаясь куда-то добраться? Много. И не понять было никому, зачем и куда шли все, потому что не было цели, а все окружающее тонуло в вязкой неопределенности. Каждый искал только своей, такой справедливой правды. Но не было ее, ни для кого, потому как усталый людской глупостью мир давно сошел с ума.
«Как бы к ужину поспеть». - озабочено размышлял музыкант, ускоряя шаг. — «Небось заругают, уж заругают за отсутствие. А вдруг бой какой? Да без гитариста-то?»
То, что гитара сейчас мирно лежала на лавке в доме пани Яничековой, играло ровно никакой роли, пану Штычке было плевать на условности.
«Хорошо бы еще этот декабрь заканчивался скорее. А там январь с февралем, да и открывай карманы, весна придет. Может, еще к пани бабушке успею, как победим кого. А если не победим, так могу и не успеть»…
На этом моменте его раздумий отставного флейтиста прервали лихим свистом и топотом, раздавшимся за спиной.
— Эгей, пехота!! — проорали сзади. — Ну-ка, осади малясь!
У одиноко стоящей ели, остановившегося пана Штычку нагнали всадники. Кони их всхрапывали и плясали, не остывши от стремительного бега. Сидевшие на них, тянули поводья, силясь успокоить. Вокруг стоявшего Леонарда образовалась суета.
— Кто таков, пучеглазый? — поприветствовал флейтиста старший, конопатый ротмистр перетянутый портупеей. По боку его колыхалась кривая казацкая шашка. — Куда путь держим?
— Осмелюсь доложить, отставной музыкант музыкантской команды седьмого стрелкового полка первой бригады четырнадцатого корпуса, ваше благородие! Домой иду с фронту. — сообщил пан Штычка, благоразумно умолчав о недавнем зачислении в ряды Рейхсвера и дружбе с господином оберфельдфебелем Креймером.
— Как это, домой? — громко удивился собеседник, и приподнял шапку, подставив солнцу потный лоб. Мокрая шевелюра под ней слиплась и шла неопрятными стрелками. — На печку? Не понимаю я чего-то, пехота. Отечество стонет под бандами и большевиками, а ты домой собрался? Присягу предал?
— Да как же предал, вашбродь? Как то произошло? — ахнул музыкант, — Ни в жизнь бы не предал ничего такого. Выпиваю, это да. Курю еще, но то не запретительно. Законов не нарушаю, как же предал?
— А то, что домой бабе под теплый бок идешь, когда такой беспорядок творится? Родина в опасности наша. Красные почитай уже под Киевом стоят. Присягал Государю императору? Отечество защищать клялся, а, пехота?
— На то распоряжений не поступало, вашбродь, по незнанию вам доложу. Как два года назад полковник наш фон Визен утек, так и не поступало. Ежели послужить опять надобно, то на то я согласный. Вы меня, может, и зря корите. Я навроде того пана Бабинского, что подрядами в Киеве занимался. Уж очень старательный был человек. По два этажа построит, лопни мой глаз, и с каждого по ряду кирпичиков повыйнет. Кирпичику то от силы три вершка, незаметно вроде, а ему радость. Только туговат был на слух. Предсталось ему заместо двух, на пять этажей построить. Так на пятом уже, в двери войти никак было, без того чтобы голову не набить. Ему говорят, ну как же это пан Бабинский, по потолку шевелюрой елозить никак нельзя. А он им в ответ: Бывал я в Петербурге, очень понравилось. Заказчик ему про ряды-то доложил, нехватку, стало быть, указывает, а тот не слышит, в силу недомогания своего. Я, говорит, в этом году никуда не поеду, у меня семейные дела образовались. В общем, заругали его, почем зря, морду набили, да еще в суд подали. А ведь пострадал человек невинно, за незнанием, — вздохнул пан Штычка.
Его собеседник, смущенный приведенным примером, устало потер лоб и, оглядев горизонт, позвал одного из конников, топтавшихся рядом.
— Никитенко! Бери пехоту к себе. Возвращаемся! — тут он покрутил рукой над головой, — и так видно, что никого далее..
Разведчики, подав в сторону поводья, лихо развернулись и зарысили по дороге назад, а Леонард с кряхтением взобрался на круп каурого конька, на котором восседал щеголявший в мохнатой папахе наездник.
— С Богом! — напутствовал он сам себя, заново вступая в ряды русской армии. В ответ, высние сферы исторгли из себя одинокую ворону, доселе любопытно рассматривающую суетливых людей с ели. Посланец богов, стремительно взял на крыло, обильно окропил не ожидавшего такого благословления Никитенко.
— У-у, зараза! — погрозил тот божьей твари и пришпорил конька, догоняя оторвавшийся от них основной отряд. Помолчав пару мгновений, сосредоточено инспектируя свою папаху, всадник грустно добавил, — Блядищща!
Ворона, крикнув в ответ что-то обидное на своем вороньем языке, тяжело скрылась в сиянии, затопившем окружающее.
— В Плоцке на улице Александра третьего, жил доктор один, — сообщил, вцепившийся в тулуп приунывшего наездника, пан Штычка, — так он любую болезнь лечил коровьим навозом. И не поверите, какое хорошее было средство от всех мировых болезней! Привезли к нему как-то паралитика одного. Пятнадцать лет лежал в лежку совершенно бесполезно. Уж как только ни куровали его! Жаден эффекту! Даже к бабке одной возили, нашептали ему всякого, уж и порошков съел пудов восемь, а таблеток тех и белых и красненьких каких-то тех без счету вообще. Всем домашним надоел хуже горькой редьки, а ведь лежит себе, ничего не делает. Другой бы вышиванием занялся, в карты на деньги бы выучился, для дохода. Чай, порошочки-то дорогие! Так нет же, пятнадцать лет только и делал, что ел, да книжки читал, мне, говорит, скучно лежать в одиночестве, у меня душа развлечений требует ежемоментно. Всем докторам показывали его, а те говорят, ничего поделать не можем, тут уникальный случай, говорят, медицине неведомый. И долгонько бы еще глаза мозолил, если б жена егойная объявление стало быть в газетке не прочла, о докторе с Плоцка. Вроде как избавление от всех болезней-горестей понаписано. Ну и свезла его. Уж как процедуры тот начал делать! И обертывает того в навоз, и припарки горячие делает. Куровал його жяк остатний раз. А на третий день говорит, теперь все! Радикальное средство применю, для скорого выздоровления: на скипидаре питье изготовлю, на свежайшем навозе. Тут тот пан паралитик восстал. Все, говорит, пан-батюшка, настигло меня на этом моменте полнейшее выздоровление! В ногах сила появилась неведомая. Так сказал, и как был в простынях и бельишке до дому утек. Пятьдесят верст прошел на едином дыхании. Вот какие случаи бывают.
— Так то коровий, — рассудительно ответил Никитенко, вытирая ладонь о тулуп, — а тут ворона уделала, да и на ровном месте.
— Может оно тоже полезно? — предположилза его спиной Леонард, — Может там той силы целебной поболе?
— Може и более, только папаху совсем попортила. А и хорошая папаха, яицкая. — ответил хозяйственный конник, — Я тебе скажу, что греет в любой мороз. Хоть даже в тот, что на Крещенье бывает.
— И поддавливает на Крещенье, бывало, — согласился музыкант, — вот ведь странность, не замечал, братец? Зимою холодно, а летом наоборот, тепло наступает. До войны еще с этим боролись попередовой методой. Средства большие государственные выделялись. Може слыхал?
— Как не слыхал, слыхал. Сам я с Тамбощины буду, так боролись с этим попеременно. Огромные тыщи рублев понатратили. Промеж той борьбы, то кажуть, окна зимой открыть требуется, чтобы на улице потеплело. То циркуляр выпустят летом тоже открытые держать, чтобы тепло копить. Я от тех указов только страдания принял. У меня пекарня была, в Новой Ляде, так от мух только и спасалися. Лезли окаянные в опару, — тут пекарь прервался и осадил увлекшегося бегом конька. — Тпруу, холера. Тпруу… Вот лезут в опару, хоть тресни. Той хлеб стал выходить, ну чисто ягодами натыкан. Клиент плевался. Еле в дом призрения той хлеб пристраивал. Потом, правда, как деньги государевы потратили, бороться то перестали. Один хрен, зимой холодно и летом жара наступает. И только от мух избавился, так вот незадача — война началась. Призвали меня осенью четырнадцатого. Так до сих пор дома и не был. Как там сейчас хлеб пекут? Може опять, какую хитрость придумали? — посочувствовал своей растрепанной жизни конный пекарь и вздохнул.