Макар Ютин – Оборона дурацкого замка. Том 8 (страница 44)

Очевидно, если правильно подумать. Или один раз увидеть.

На ее шее покоился массивный, уродливый медальон с небрежной зеленью иероглифа прямо поверх дебелой крышки. «Хоу-ту». Аксессуар, который девушка решила надеть только в самый последний момент.

А еще — она единственная, кто приблизился к Юлвею почти вплотную перед роковым принесением жертвы. Остальные боялись и уважали таинство подношений.

«Хотела как можно быстрее убраться с дороги безумцев, спрятаться внутри подземелья с Алтарем Хоу-ту. Что ж, у нее получилось…».

— Молчишь? — Саргон разбавил тишину выдержанным безразличием покойника.

Губы на болезненно-бледном лице сжаты в тонкую нить, зрачки панически расширены, руки трясутся сильнее, чем в момент ее прошлой смерти.

Девушка не обратила на него никакого внимания. Тонкие руки томяще-медленно, с отчетливым испугом и виной потянулись к брошенной на смерть подруге

— Учитель! Вы опять забыли поесть! Эта почтительная Сунь Ян приготовила вам… — речь оборвалась на полуслове, когда кашель одного сотряс оба их тела, чтобы превратиться в болезненные стоны мгновением позже.

Брюнетка вздрогнула, дернулась в сторону, по щекам потекли первые влажные дорожки.

Из-под рукава показался один амулет, затем второй, третий. Через минуту дюжина бумажных массивов летала вокруг бредящей Ян. Часть делилась Ци, другая вываливала в пространство разноголосицу символов, третьи мерцали и рвались звуком канцелярского сухого смешка.

Саргон не препятствовал и не открывал рта. Если Дун Цзе хотела спасти свою подругу, то кто он такой, чтобы саботировать чужую работу? Особенно, когда стараются сделать то, чего хотел, но не мог он сам.

К сожалению, все потуги оказались тщетны.

Ян продолжала бредить, пусть даже ее речь укрепилась и подозрительные хрипы отошли на второй план.

В какой-то момент руки ее шицзе опустились.

Опали серым пеплом остатки массивов, перестала мерцать на ладонях и пальцах сбереженная в тайне Ци, слабело тело чересчур резкой потерей духовной энергии. И когда погасли последние искры надежды, когда духовное пламя перестало омывать раненую девушку

Саргон смог спокойно похвалить предательницу за безупречно проведенную партию.

Он не злословил, не брызгал ядом, не задавал вопросы. Лишь отдал должное уму и сообразительности брюнетки. Заодно восполнил для себя некоторые пробелы: например, страх Дун Цзе во время столкновения с демоническим практиком.

«Она до последнего колебалась, не могла выбрать сторону. Ударила, лишь когда убедилась в его окончательном и бесповоротном проигрыше. И пошла по пути сценария „посмертного проклятия“. Не много ли усилий для таких, как мы? С другой стороны, Алтаджин должен их стоить».

Дун Цзе едва обратила внимание на его одновременно самоуничижительный и высокомерный монолог, высказанный голосом философствующего голема. Слишком сосредоточилась на своей подруге.

Саргон мысленно вздохнул, приготовился слушать новый эпизод, невинный диалог из потерянного благополучия

— Шицзе

К Ян все же вернулось сознание.

Дун Цзе чинно оправила юбку, прежде чем опуститься на корточки перед их колоритной парой.

— Ты жива, какое облегчение… — улыбка умирающей девушки чиста и невинна, точно луговая ромашка, точно детская клятва.

Губы старшей сестры задрожали, ей пришлось прикрыть рот рукой и отвернуться.

Саргон издал ехидный смешок.

— О, она не просто жи,кхкхмхх,ва, — он попытался прочистить горло.

Хрипы от натекшей в легкое крови делали его речь неразборчивой.

— Она. Невре.дима

Ян через силу кивнула робкой радостью покойницы, в своем состоянии совсем не понимая намеков.

— Я не хотела твоей смерти, — несмотря на полный успех, на лице предательницы за все время ни разу не появилось ни единого намека на триумф или злорадство.

Горькие, уродливые слезы беспорядочно падали из ее воспаленных глаз.

— Прости, шимей, я не хотела, — она говорила неразборчиво, булькала и трепетала, прикрывала рот рукой, буквально сотрясалась от рыданий.

Большая разница со всегда опрятной, разборчивой, намеренно идеальной старшей сестренкой Цзе.

— Я так пыталась спасти хотя бы тебя, вывести остальных раньше, чем сейчас…

Она до дрожи в руках хотела обнять умирающую Ян.

Она впадала в панику при одной попытке протянуть свои чистенькие, не испачканные ни в какой пыли и грязи пальцы к избитому, расцарапанному, замызганному личику, к стекленеющим глазам, к разбитым губам, измазанной кровью жилке на изящной шее.

— Все в порядке, мастер, я навещу торговцев сама…

Голова Дун Цзе опустилась. Ян опять бредила.

Она пыталась рассказать своему наставнику, как хорошо себя вела, сколько иероглифов выучила, какие техники нашла, как показала себя в бою.

Долгий монолог, возможный только после усилий бумажных формаций старшей сестры.

От этого радостного, смущенного тона, совершенно неуместного в воняющей скотобойней комнате, ее старшая сестра начала рыдать еще сильнее. Пока ее всхлипы не заглушили слабеющий от каждого слова голосок названной сестры.

«По крайней мере, она так и умрет, беспамятная и счастливая», — устало подумал Саргон и что-то внутри него восставало от этой мысли.

Он должен бороться.

Ян внезапно оборвала свой рассказ на полуслове. В мутных аквамариновых глазах снова появился намек на разум:

— Учитель? Нет… ш…ши,кх,ши-цзе… — прошептала она, рука потянулась к самой близкой подруге во всем Форте.

Единственной, кто остался у нее со старых времен, с добрых времен. Последнее напоминание о счастливой жизни.

Дун Цзе не смогла себя пересилить, отшатнулась прочь от изломанной, потерявшей всякое изящество кисти с торчащей костью указательного пальца.

Такая рука не могла принадлежать любимой шимей. Нет, она должна больше… ей не стоит…

Девушка отшатнулась так резко, что упала на задницу, по-плебейски расставила ноги в стороны. Ее молодое, здоровое тело затрясло еще сильнее, в зрачках Саргон смог разглядеть отражение этой гнетущей картины: умирающая подруга тянет к ней свои поломанные, холодеющие руки. Точно само воплощение смерти.

Смерти или предательства.

Чувствовал ли несчастный Иуда то же самое, когда видел распятого на Голгофе Христа?

Не так ли себя ощущали доносчики, когда разбирали вещи людей, что больше никогда не вернуться в их общий коммунальный ад.

Не эти ли чувства испытывал сам Саргон, когда наблюдал ранним утром за пытками человека, который первый поверил ему и в него.

Дун Цзе в ужасе попятилась назад.

А Ян посмотрела ей в след туманными, совершенно сухими глазами с ясностью умирающего человека. Она вдруг ПОНЯЛА.

Поняла и отвернулась своим чистым взором от рыдающей убийцы. А затем с трудом подняла голову вверх. Встретилась мягким, всепрощающим взглядом с тусклым, безразличным

— С, с, кх, скхсар…

— Да, это я, — он осторожно положил свободную руку на ее липкую от крови макушку, убрал прядь со лба.

Она прикрыла глаза. Безмолвное «спасибо, что ты со мной». Так выражают привязанность кошки своему единственному хозяину.

Он попытался покрепче обнять ее в ответ, а за пеленой безразличия проступили первые слезы.

Тот поступок, который Саргон собирался совершить, чтобы у них еще было будущее, чтобы не оставить Дун Цзе безнаказанной, чтобы…

— Прости меня, — нежно прошептал он в ее розовое, такое красивое ушко.

Совершенно лишенное стигмат пролитой крови, которыми оба оставались покрыты с головы до ног.

— Я вернусь к тебе. В следующем цикле, — хрип почти не слышен на фоне судорожных рыданий единственной выжившей.