Мадина Вестчестер – В кольце грозовых лет (страница 5)
«Рука, не знавшая труда, не сможет создать ничего прочного. Ни крепкой нити, ни достойной судьбы своей», – пронеслось в голове у Аиши, и эта мысль, родившаяся из унижения и усталости, была горше любых слез.
Прошёл час, может, больше. Её пальцы горели, спина ныла от непривычной позы, а на коленях лежал жалкий, тонкий и невероятно неровный моток пряжи, больше похожий на гнездо испуганной птицы, чем на полезную в хозяйстве вещь. Но Хадижат, взяв его в руки и внимательно осмотрев, коротко кивнула, и в ее глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение.
«Сойдет. Для первого раза. Пряжа корявая, но тепла не лишена. Завтра будет ровнее. Руки помнят, даже если голова забыла».
Она забрала готовую пряжу и веретена и резким движением подбородка указала на стоящий у двери большой глиняный кувшин с двумя ручками по бокам. «Теперь за водой. Источник внизу, за большим валуном, похожим на спящего барса. Спускайся осторожно, тропа крутая. И смотри, кувшин не разбей. Глина новая, обжигала сама».
Аиша вышла на улицу, и ее снова, как и вчера, ослепило. Солнце, не приглушённое городским смогом, било прямо в глаза, заставляя щуриться. Воздух был настолько чистым, холодным и разреженным, что первые вдохи вызывали лёгкое головокружение. Она взяла тяжёлый, пустой кувшин и пошла по указанной тропе, чувствуя на себе десятки глаз. Женщины, сидевшие у порогов своих саклей за той же пряжей или чисткой зерна, провожали ее взглядами, полными нескрываемого любопытства и оценки. Они перешёптывались, кивали в ее сторону, и Аиша понимала каждым нервом: она здесь чужая. Белая вороной. Пришелец из другого мира, не знающий простейших законов выживания в этом.
Источник бил прямо из-под нависающей скалы, чёрной и мокрой от брызг, стекая тонким, звонким потоком в выдолбленное в камне корыто, края которого были отполированы бесчисленными прикосновениями рук. Вода была ледяной, обжигающей губы, и кристально чистой. Аиша, забыв о приличиях, припала к струе и стала пить большими, жадными глотками. Вкус был таким, каким она его не помнила – абсолютно чистым, живым, насыщенным вкусом камня и талого снега с вершин, без малейшего привкуса хлора, металла или цивилизации. Наполняя кувшин, она заглянула в тёмное, зеркальное зеркало воды, образовавшееся в корыте. И увидела другое лицо. Те же черты, но… кожа была обветренной, покрытой лёгким загаром, волосы, обычно уложенные укладкой, были заплетены в чуждую ей, тяжёлую и простую косу, а в глазах, которые смотрели на неё из глубины, плескался не знакомый ей цинизм и усталость от офисных битв, а чистый, немой животный страх и полная растерянность. «Зулейха», – прошептала она, и отзвук имени тут же утонул в вечном шуме падающей воды.
Обратный путь с полным, невероятно тяжёлым кувшином стал для неё настоящей пыткой. Тропа была крутой, усыпанной острыми камнями. Тяжесть тянула ее вниз, вода расплёскивалась через край, заливая ей ноги и делая кожаную обувь скользкой. Она останавливалась каждые несколько шагов, переводя дух, чувствуя, как горят мышцы на руках, спине и ногах. Мимо неё легко, почти порхая, проскочила девочка лет десяти-одиннадцати, нёсшая на плече кувшин почти такого же размера. Девочка на ходу оглянулась на Аишу, и в ее глазах читалось не осуждение, а детское, неподдельное удивление: как так можно, взрослая тётя, и нести не умеешь? Она ничего не сказала, но ее молчаливый взгляд был красноречивее любых насмешек.
Вернувшись, она обнаружила, что Хадижат уже развела в очаге яркий огонь и помешивала в подвешенном котле густое варево, от которого тянуло паром и запахом дикого лука и какой-то неизвестной Аише травы.
«Молодец. Донесла. Не разбила», – вот и вся похвала, сухая и деловая. «Теперь подкладывай в огонь те поленья, что у стены. Огонь не должен угаснуть. Огонь в очаге – это дух дома. Пока он горит, семья жива».
Весь ее день превратился в бесконечную, монотонную череду простых, но физически тяжёлых действий. Прядение, во время которого пальцы понемногу начинали обретать смутную память. Носка воды, с каждым разом дававшаяся чуть легче. Поддержание огня, требовавшее постоянного внимания. Чистка каких-то странных, мелких и жёстких корнеплодов, которые Хадижат назвала
К вечеру, когда солнце начало клониться к самым острым пикам гор, окрашивая вечные снега на их вершинах в нежные, розовые и золотые тона, снаружи послышались знакомые уже звуки: приглушённые голоса мужчин, уверенный топот копыт, радостный, приветственный лай собак. Мужики возвращались из дозора. Хадижат, сидевшая у огня, встрепенулась, ее всегда суровое и непроницаемое лицо на мгновение смягчилось, в уголках глаз обозначились лучики морщинок.
«Алхазур вернулся. Жив, здоров. Слава Всевышнему. Накрывай на стол. Готовь ужин. Он будет голоден, как волк после долгой охоты».
Аиша замерла у очага, сжимая в внезапно вспотевшей ладони деревянную ложку. Сердце заколотилось в груди с такой силой, что ее, казалось, должно быть слышно в самой дальней сакле аула. Сейчас она встретится с ним. Лицом к лицу. С мужем. С незнакомцем, чьим именем был скреплён ее новый статус, от воли и характера которого теперь полностью зависела ее жизнь в этом суровом, незнакомом мире. Она услышала тяжёлые, уверенные шаги, приближающиеся к двери, глухой скрип кожи и железа – вероятно, амуниции. Дверь отворилась, впустив в саклю длинную вечернюю тень и высокую, мощную фигуру в тёмной черкеске, за спиной которой угадывался длинный ствол ружья.
Глава 5
Встреча с тенью прошлого
Дверь отворилась не просто со скрипом – она вздохнула, словно тяжёлое каменное лёгкое, впуская в душное помещение сакли прохладный вечерний воздух и высокую, затемняющую проем фигуру. Это был не просто мужчина – казалось, сама гора сошла со своего основания и вошла под низкие своды. Алхазур. Его плечи, широкие и покатые, почти касались косяков, а длинная тёмная черкеска, плотно облегавшая статной тело, была испещрена по груди рядами газырей, поблескивавших в полумраке тусклым металлом. Через плечо, на широком ремне, висело длинное ружье, его приклад был отполирован до медового оттенка бесчисленными прикосновениям руки, а стальной ствол, холодный и безжалостный, казался продолжением его собственной воли.
Воздух в сакле мгновенно переменился, наполнившись новыми, чуждыми Аише запахами. Пахло конской сбруей – кожей и потом. Пахло древесным дымом костра, на котором, вероятно, грелись мужчины в дозоре. Пахло холодной сталью и горьковатой полынью, впитавшейся в ткань одежды после долгого пути по горным склонам. И был ещё один запах – дикий, свежий, ни на что не похожий, запах свободы и опасности, что витает только в горах, где человек не хозяин, а лишь временный гость.
Аиша застыла у очага, словно превратившись в соляной столп. Она сжимала в внезапно вспотевшей ладони деревянную ложку, чувствуя, как каждый сучок на ней впивается в кожу, оставляя крошечные, болезненные метки. Она ощущала, как кровь отливает от ее лица, стынет в жилах, а сердце колотится где-то в основании горла, перекрывая дыхание. Он снял высокую папаху из каракуля, и густые, тёмные, чуть вьющиеся волосы, сбитые в потную прядь на высоком лбу, открыли лицо, на которое она смотрела, боясь моргнуть.
Лицо его было смуглым, как полированная бронза, кожу испещряла сеть мелких морщин у глаз – от солнца, ветра и постоянного прищура. Черты были резкими, угловатыми, будто высеченными скульптором, не признававшим мягких линий. Прямой, с лёгкой горбинкой нос, упрямо сжатые тонкие губы, массивный, решительный подбородок, покрытый короткой, густой щетиной цвета воронова крыла. Но больше всего ее поразили, пронзили до самого нутра, его глаза. Тёмные, как две бездонные горные озера, глубоко посаженные под густыми бровями, они скользнули по фигуре Хадижат, которая встретила его молчаливым, полным понимания кивком, и наконец упали на Аишу. И в них не было ни любопытства, ни интереса, ни тем более тепла. Это был взгляд оценщика, холодный и отстранённый, взгляд, которым окидывают новую лошадь или незнакомый клинок – взгляд, измеряющий полезность и прочность.
«Алхазур, ужин готов, садись, отощал, наверное, за день», – голос Хадижат прозвучал тихо, нарушая тягостную тишину, но не напряжение, витавшее в воздухе.
Он молча, чуть кивнув сестре, снял ружье с плеча плавным, отработанным движением и прислонил его к стене рядом с дверью, к месту, явно предназначенному для этого. Этот жест был полон такого привычного, почти ритуального смысла – жест человека, возвращающегося в свою крепость, своё единственное и самое надёжное убежище. Затем он тяжело, но без труда, опустился на низкую, грубо сколоченную деревянную табуретку у самого очага, протянув к огню большие, сильные руки с длинными пальцами, чтобы согреть их. Пламя выхватило из полумрака его ладони – шершавые, покрытые старыми, белыми шрамами и свежими ссадинами, с обломанными ногтями, в которых застыла земля. Руки воина, пахаря и охотника.