Мадина Вестчестер – В кольце грозовых лет (страница 7)

«Сначала – козы», – раздался рядом голос Хадижат. Она стояла, держа в руках два выдолбленных из дерева подойника, тёмных от времени и частого использования. «Молоко – наша сила. Учись, смотри внимательно».

Они вошли в небольшой, крытый соломой загон, притулившийся к глухой стене сакли. Воздух здесь был другим – густым, тёплым, насыщенным запахами сена, свежего навоза, шерсти и парного молока. Несколько пёстрых, мохнатых коз с умными, внимательными жёлтыми глазами встретили их тихим, довольным блеянием. Хадижат ловко, почти не глядя, подошла к одной из них, присела на корточки, подставила подойник и своими сильными, привычными к любому труду руками принялась за работу. Тонкие, белые струйки молока зазвенели по дну деревянной посудины, издавая ритмичный, почти музыкальный звук.

«Видишь? Нежно, но уверенно. Не тяни вымя, не дёргай. Сжимай ритмично, сверху вниз. Она должна тебе доверять. Ну, давай, твоя очередь. Эта – Говра, она спокойная».

Аиша, чувствуя себя неловко и робко, подошла к указанной козе. Животное настороженно повернуло к ней голову, ее вертикальные зрачки сузились. Аиша попыталась скопировать движения Хадижат. Её пальцы, непривычные к такому труду, казались ей деревянными и неуклюжими. Ничего не получалось. Коза беспокойно переступила с ноги на ногу, мыча.

«Спокойнее, девушка», – послышался сзади ровный голос Хадижат. «Она чувствует твой страх, как волк чувствует запах крови. Успокой дыхание. Расслабь руки. Ты здесь хозяйка, а не гостья. Покажи ей это без слов».

Аиша закрыла глаза, сделала глубокий вдох ледяного воздуха, пытаясь подарить дрожь в коленях и руках. Она снова попробовала, сосредоточившись, отрешившись от всего, кроме этого момента, кроме этого животного, кроме этой задачи. И вот – несколько белых, жирных капель упали на дно подойника, а затем ещё, и ещё. Это была крошечная, но такая важная победа. Пахло свежим, парным молоком, и этот запах был запахом успеха.

После дойки, когда подойники были полны, Хадижат повела ее к другому месту – к большому, плоскому камню, вмурованному в землю у дальней стены сакли. На нем лежали два массивных каменных диска – жернова. Рядом стоял холщовый мешок с зерном.

«Теперь – зерно», – сказала Хадижат, насыпая из меска горсть золотистой пшеницы на нижний, неподвижный жернов. «Это – основа всего. Мука – это хлеб. Хлеб – это жизнь. Без него – нет сил ни для работы, ни для защиты. Запомни это как «Отче наш»».

Она взялась за деревянную ручку, вделанную в верхний жернов, и начала вращать его по кругу. Раздался низкий, скрежещущий, утробный звук – звук, который слышали здесь, на этом самом месте, ее бабушка, прабабушка и многие поколения до них. Из узкой щели между камнями тонкой струйкой посыпалась свежая, душистая, тёплая мука. Её запах – насыщенный, зерновой – смешивался с запахом камня и пота.

«Теперь ты. Не торопись. Главное – ритм».

Аиша попыталась повторить. Камень оказался невероятно, пугающе тяжёлым. Едва сдвинув его на сантиметр, она поняла, что это не просто работа – это каторжный, изматывающий труд, от которого немеют руки и спина мгновенно покрывается испариной. Казалось, она не вращает камень, а пытается сдвинуть с места саму гору.

«Крути, не останавливайся!» – голос Хадижат прозвучал жёстко, как удар кнута. «Хлеб сам себя не испечёт! Сильнее! Ноги расставь шире, чтобы упереться! Используй вес тела, а не только руки!»

«Сила женщины не в громких словах или блеске украшений, а в молчаливой, упрямой стойкости, с которой она каждый день, из года в год, перемалывает тяжёлое зерно бытия в живительную муку для будущего своего рода», – пронеслось в голове у Аиши, пока она, с стиснутыми зубами, с трудом вращала ненавистный тяжёлый камень.

Когда мешок с зерном опустел наполовину, ее руки дрожали мелкой дрожью, а на ладонях, поверх вчерашних, красовались новые, свежие мозоли. Но в большой деревянной миске лежала порция их собственной, только что смолотой муки. Хадижат взяла щепотку, растёрла между пальцами, понюхала.

«Сойдет. Крупновата, но для первого раза сойдёт. Теперь будем месить тесто. Опара уже подошла».

День пролетел в бесконечной, монотонной, но требующей полной отдачи череде дел. После муки было тесто – липкое, упругое, живое, которое нужно было долго и энергично месить, вымешивая из него всю лень и все сомнения. Потом – раскладка и переноска дров, которые Алхазур нарубил и сложил аккуратной поленницей ещё вчера. Потом – проверка запасов в маленьком, прохладном подвале – куски вяленого бараньего мяса, твёрдые, как камень, головки сыра, завёрнутые в ткань, мешки с сушёными кореньями и травами. Потом – починка ее же собственного платья, которое она порвала о колючий куст татарника, когда ходила за водой, – Хадижат показала ей, как вдеть в самодельную костяную иглу сухожильную нить и зашить прореху прочным, незаметным швом.

К вечеру, когда солнце, клонясь к закату, окрасило снежные вершины в огненно-багряные тона, Аиша сидела на корточках у очага и ела большой, ещё тёплый ломоть свежеиспечённого хлеба. Он был грубым, тёмным, с толстой, хрустящей корочкой, но на вкус он показался ей самым изысканным деликатесом в мире – сытным, питательным, настоящим. Это был хлеб, в который она вложила свой труд, свою боль, свою каплю пота и частицу своей воли.

Хадижат сидела рядом, молча очищая от кожуры коренья для завтрашней похлёбки. Она не произносила слов одобрения, но время от времени ее взгляд скользил по Аише, и она коротко, почти незаметно кивала. В этом мире это было высшей похвалой.

Аиша вышла на улицу, чтобы подышать перед сном. Первые, невероятно яркие звезды, словно бриллиантовая россыпь, зажигались на тёмно-синем бархате неба. Где-то там, в темноте, среди скал и ущелий, был Алхазур. Он выслеживал волков, защищал своё стадо, свой дом. А она здесь, в этом каменном гнезде аула, молола зерно, доила коз и пекла хлеб. И в этой простой, суровой, лишённой всяких иллюзий жизни было что-то невероятно настоящее, прочное и честное, чего ей так отчаянно не хватало там, в ее прежнем, блестящем мире стекла, бетона и виртуальных ценностей.

«Настоящая свобода начинается не с права выбирать из множества опций, а с глубокого, внутреннего умения нести полную ответственность за тот единственный выбор, который ты уже сделал, даже не осознавая этого в момент принятия решения», – родилась в ней новая, горькая и мудрая мысль.

Она вернулась в саклю. Завтра снова будет много работы. Но теперь она знала, что справится. Потому что другого выхода здесь не было. И потому что в этом ежедневном, тяжёлом труде, в этой борьбе за существование, она начала находить своё новое, только что родившееся «я» и свой новый, незнакомый прежде смысл.

Часть вторая Уроки выживания Глава 7 Новая реальность

Три дня, наполненных однообразным, выматывающим до дрожи в коленях трудом, пролетели в странном ритме, который Аиша начала невольно усваивать. Каждое утро она встречала, подбрасывая в очаг сухие, потрескивающие ветки арчи, чтобы разжечь пламя для скромной утренней трапезы – обычно это была оставшаяся с вечера лепёшка и кружка тёплого, парного молока. Потом следовала короткая, упрямая борьба с козами в загоне, когда каждая мохнатая хитруля норовила выхватить самую лучшую охапку сена, а воздух наполнялся густым, терпким запахом шерсти, навоза и только что надоенного, пенистого молока, пахнущего альпийскими травами.

А потом наступал черед жерновов. С каждым днём вращать верхний, отполированный бесчисленными прикосновениями ладоней камень, становилось чуть легче. Не оттого, что он терял в весе – гранит оставался гранитом, – а оттого, что ее собственное тело, ее мышцы, сухожилия, кости понемногу смирялись с неизбежным, приспосабливались, находили скрытые резервы и выстраивались в новую, более эффективную конфигурацию. Это была не победа над обстоятельствами, это была медленная, покорная капитуляция организма перед диктатом необходимости.

Хадижат наблюдала за ее метаниями у жернова с каменным, невозмутимым лицом, изредка бросая короткие, как удары топора, замечания, лишённые всякого сочувствия, но полные безразличной, почти физической точности: «Левое плечо опусти ниже, ты его задираешь, оттого и спина болит», «Ноги расставь шире и упрись в землю, как вросший в неё пень, а не как тростинка на ветру», «Ты не по кругу его ведёшь, а толкаешь от себя – так он тебя самого переломит пополам, учись чувствовать его движение». Аиша, стиснув зубы и смирив гордыню, покорно пыталась следовать этим суровым инструкциям.

На третий день, ближе к вечеру, когда солнце уже теряло свою жгучую силу и от гор потянуло прохладой, а Аиша, сгорбившись над ненавистным камнем, снова чувствовала, как пот ручьями стекает по ее спине и солёная влага заливает глаза, к ним медленно, опираясь на резной посох из орехового дерева, подошла пожилая женщина. Аиша узнала ее – это была Залина, мать Алхазура. Она видела ее лишь мельком, всегда на почтительном расстоянии, всегда окружённой ореолом безмолвного уважения. Женщина была невысокого роста, худая и иссохшая, словно древняя виноградная лоза, выдержавшая не один десяток суровых зим, но держалась она с таким невероятным, врождённым достоинством, что казалась выше всех окружающих. Её лицо, испещрённое густой сетью морщин, напоминало старую, потрескавшуюся от времени и непогоды карту былых времён, а глаза, тёмные, глубоко посаженные и невероятно пронзительные, обладали способностью, казалось, видеть не только сквозь стены, но и сквозь плоть, прямо в душу.