Мадина Вестчестер – В кольце грозовых лет (страница 8)

Она некоторое время молча постояла, опёршись на посох, ее тёмный, без единого пятнышка платок отбрасывал на землю аккуратную тень. Она наблюдала, как Аиша, кряхтя и отдуваясь, с явным усилием вращает тяжёлый жернов, и по лицу ее нельзя было прочитать ни одобрения, ни осущения.

«Остановись, дитя моё, дай рукам передохнуть», – тихо, но очень чётко произнесла она наконец. Голос у Залины был низким, хриплым, как шелест сухих листьев под ногами, но в нем не было и тени старческой дряблости или слабости – лишь спрессованная долгими годами, выстраданная твёрдость, подобная твёрдости горного базальта.

Аиша, с облегчением выпрямив затёкшую, ноющую спину, остановилась, смущённо вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Залина медленно подошла к жерновам и положила свою маленькую, иссохшую, покрытую тёмными старческими пятнами и тонкими, как паутина, шрамами руку на шершавую, прохладную поверхность камня. Её прикосновение было удивительно лёгким и в то же время полным какого-то глубокого, почти мистического смысла.

«Мои старые кости до сих пор помнят его вес», – сказала она, глядя куда-то вдаль, сквозь стены сакли, в прошедшие десятилетия. «Руки моей покойной матери, да смилуется над ней Аллах, помнили каждый его выщербленный край. И руки матери моей матери, и ещё много рук до них. Этот камень… он как сама жизнь, дитя моё. Он тяжёл, он безжалостен, он стирает кожу до живой крови и не прощает слабости. Но именно он, а не что иное, даёт нам наш хлеб насущный. Ты понимаешь меня? Не мужчины с их блестящими ружьями, не воины в своих неприступных башнях. Этот немой, бездушный камень. И наши, такие хрупкие на его фоне, руки».

Она медленно перевела свой острый, всевидящий взгляд на Аишу, и девушке почудилось, что старуха видит не ее, Аишу, а кого-то другого, стоящего за ее спиной, может быть, всех тех женщин, что стояли здесь до неё.

«Мне сказали, что ты пришла из далёких краёв, что ты чужая в наших горах. Что ты не знаешь ни наших обычаев, ни нашей речи, ни нашей боли. Но камень… камень он везде одинаков, дитя моё. В горах ли, в долине ли. И боль, что он причиняет неподготовленным рукам, – тоже одинакова. И хлеб, который он даёт тем, кто выдержал его испытание, – на вкус он тоже одинаково свят. Скажи мне, ты сейчас плачешь внутри себя от этой усталости, что костями просится наружу? От этого отчаяния, что сжимает горло, когда понимаешь, что завтра все начнётся сначала?»

Аиша, застигнутая врасплох такой пронзительной, обнажающей душу прямотой, могла лишь беззвучно кивнуть, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам, и будучи не в силах вымолвить ни слова.

«Это хорошо», – так же тихо кивнула в ответ Залина. «Значит, ты не лжёшь самой себе, не прячешься за ширму из гордыни. Запомни же мои слова, девушка, и пронеси их в своём сердце: слезы, что ты проливаешь в тишине над камнем, который в конечном счёте кормит твоих детей, гораздо святее в очах Всевышнего, чем самая истовая молитва, прочитанная в праздности и из чистой духовной лени. Мой сын, Алхазур, привёз тебя сюда. Зачем – это известно лишь Аллаху, и нам не дано ответов. Его промысла. Но раз уж твоя нога ступила на эту землю, и твоя рука легла на этот камень, значит, эта земля ждала именно тебя. И этот немой камень ждал тепла именно твоих ладоней».

Сказав это, она повернулась и так же медленно и бесшумно, как появилась, удалилась, опираясь на свой посох, оставив Аишу в состоянии полного, оглушающего смятения. Эти слова не были ни утешением, ни одобрением, ни ободрением. Они были… констатацией некоего высшего закона. Как констатация того, что солнце встаёт на востоке, а вода течёт вниз. В них заключалась какая-то древняя, неоспоримая, суровая правда, против которой бессильны любые доводы разума и любые душевные метания.

Поздним вечером, когда в очаге уже тлели последние угли, а Хадижат, сидя рядом, чистила для завтрашнего похлёбки дикий лук, от которого в воздухе стоял едкий, щекочущий нос запах, Аиша, набравшись смелости, тихо спросила:

«Хадижат… а что она имела в виду? Залина? Про землю, что ждала меня?»

Хадижат не сразу ответила, ее пальцы ловко снимали тонкую шелуху с белых, сочных луковиц.

«Залина… она, можно сказать, нашептала горам все свои слезы и выплакала все своё горе», – наконец проговорила она, не поднимая глаз от работы. «Двух старших сыновей похоронила ещё до того, как они первые усы отрастили – одного убили в кровной мести, другой сорвался в пропасть на охоте. Мужа ее, отца Алхазура, убили абреки, когда наш брат ещё на четвереньках ползал. Она знает, о чем говорит. Она видит не лицо человеческое, а самую его душу, ее изнанку. И если уж она говорит, что земля тебя ждала, значит, так тому и быть ».

На следующее утро Аиша снова, как по приговору, встала к жерновам. Она снова чувствовала всю ту же давящую тяжесть камня, ту же глубокую, ноющую боль в мышцах спины и плеч, ту же изматывающую усталость, вползающую в кости. Но сегодня в ее восприятии что-то неуловимо, но кардинально изменилось. Она смотрела уже не на свои покрасневшие, покрывающиеся новыми мозолями ладони с чувством тоски и безысходности, а на тонкую, ровную струйку золотистой муки, что, поблескивая в утренних лучах солнца, сыпалась из щели между камнями в подставленную деревянную миску. Это был уже не просто горький порошок, продукт ее унизительного труда. Это была сама жизнь. Её новая, суровая жизнь. И жизнь этого дома, этого очага. И, возможно, в каком-то странном, мистическом смысле, та самая горькая, неприкрашенная правда, которую она так бессознательно, но отчаянно искала все эти годы, сидя в своём стерильном, кондиционированном московском офисе за компьютером.

«Человек носит в себе пустоту и чувство потерянности ровно до того самого момента, пока не найдёт то единственное, не всегда желанное, бремя, которое готов нести на своих плечах не по принуждению, а по глубокой, выстраданной собственной воле», – родилась в ней новая, тяжёлая, как этот жернов, мысль, и эта мысль уже не пугала ее, не повергала в отчаяние, а, наоборот, давала некую странную, суровую, но незыблемую опору в этом новом, враждебном мире.

Она слышала, как другие женщины аула, проходя мимо по своим делам с кувшинами воды или охапками хвороста, перешёптывались, бросая в ее сторону быстрые, оценивающие взгляды. Но теперь, всматриваясь в эти смуглые, серьёзные лица, она начала улавливать в них не только привычное любопытство и скрытое осуждение чужой, неумелой белой вороны. В их взглядах, в едва заметных кивках, в молчаливом одобрении Хадижат, появилась тонкая, но различимая тень… не то чтобы полного уважения, его ещё нужно было заслужить, а скорее первого, самого базового признания. Признания того простого факта, что она, чужая и неумеха, не сломалась, не расплакалась и не убежала. Что она, день за днём, через боль и унижение, выполняла возложенную на неё работу. В этом примитивном, лишённом всякой показной вежливости мире, где ценность человека измерялась его полезностью и стойкостью, это признание значило невероятно много.

Когда позже она пошла по знакомой уже тропе к источнику с пустыми кувшинами, та самая маленькая, черноглазая девчушка, что на днях с лёгкостью молодой серны пронесла мимо неё свой полный кувшин, на этот раз не промчалась, а приостановилась и, уставившись на Аишу своими большими, как спелые сливы, глазами, полными детского любопытства, спросила своим звонким голоском:

«А тебе уже не так тяжко, как в первые дни?»

«Ещё очень даже тяжко», – честно, без утайки ответила Аиша, останавливаясь перед ней.

Девочка внимательно, по-взрослому серьёзно кивнула, словно получила ожидаемое и единственно верное подтверждение.

«Ничего, потом привыкнешь. Моя мама всегда говорит, что спина у настоящей женщины должна быть крепкой, как каменная плита, а руки – шершавыми, как наждак. Это значит, что она хорошая, правильная хозяйка».

И, бросив эту простую, но бездонную по своему смыслу фразу, она легко побежала дальше по тропе, оставив Аишу одну с новой порцией недетской мудрости, что витала в воздухе этого аула. «Хорошая хозяйка». Всего несколько дней назад эти слова вызвали бы у неё лишь горькую, раздражённую усмешку и протест. Сейчас же они заставили ее замереть на месте, вглядываясь в удаляющуюся спинку девочки. Быть «хорошей хозяйкой» здесь, в этих каменных стенах, не означало поддерживать безупречную чистоту или готовить изысканные блюда. Это означало быть тем самым столпом, основой, тем безымянным и невидимым фундаментом, который кормит, поит, сохраняет тепло домашнего очага и саму жизнь, пока мужчины с оружием в руках охраняют стены от внешних угроз. Это была титаническая, неблагодарная, ежедневно повторяющаяся работа, не сулящая ни славы, ни богатства. И впервые за долгие-долгие годы Аиша почувствовала, пусть смутно и не до конца осознанно, что то, что она делает сейчас, ее каторжный труд у жернова, имеет настоящий, осязаемый, жизненно важный смысл. Не для галочки в отчёте, не для получения премии, не для одобрения начальства или зависти подруг, а для самой что ни на есть настоящей жизни. Чьей-то конкретной, реальной жизни.

Она посмотрела на свои руки, на свежие, розовые мозоли, вставшие поверх старых, уже затвердевших. Они больше не казались ей позорными метками неудачницы, не сумевшей устроить свою жизнь в цивилизованном мире. Теперь они виделись ей знаками некоего болезненного, сурового, но истинного посвящения. Посвящения в нечто бесконечно большее, чем она могла себе представить, сидя в своей московской квартире.