Мадина Вестчестер – В кольце грозовых лет (страница 4)
Она протянула миску. Аиша машинально, движимая древним инстинктом, взяла ее. Дерево было шершавым, тёплым. Внутри находилась густая, мутная похлёбка, в которой плавали кусочки какого-то тёмного мяса, варёного лука и непонятные, склизкие травы. Запах был странным, непривычным, но от него неожиданно заурчал пустой желудок.
– Где я? – прошептала Аиша, и ее собственный голос показался ей чужим, слабым, сиплым. – Что это за место? Кто вы?
Женщина смерила ее долгим, изучающим, безразличным взглядом, будто рассматривала новую овцу в стаде.
– Ты в сакле моего брата, Алхазура. А место это – аул Цой-Педа, что в Ичкерии, в горах, куда и ворон костей не заносит. А ты – его новая жена. Та самая, что свалилась как подкошенная у самых ворот вчера вечером, будто джинны тебя по горам носили. Говорили, ты из дальнего рода, из-за перевала, но не думала, что тамошние женщины настолько слабы здоровьем и нравами.
Жена… Аул… Ичкерия… Слова обрушились на Аишу с весом гирь, сокрушительным градом. Она смотрела на женщину, на ее суровое, непроницаемое лицо, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как почва уходит из-под ног, как реальность, которую она знала, рассыпается в прах.
– Я… меня зовут Аиша, – наконец выдавила она, и звук собственного имени в этой каменной клетке показался ей кощунственным.
Женщина фыркнула, коротко и презрительно.
– Зулейха. Твоё имя здесь – Зулейха. И забудь, как скверный сон, про все другие имена. Ты теперь здесь. И тебе нужно научиться быть здесь своей. А не чужой, белой вороной, на которую все тыкают пальцами, – она резким движением указала на похлёбку. – Ешь. Пока не остыло. Силы понадобятся. Алхазур вернётся с дозора к вечеру. Увидит, что ты на ногах, а не мелеешь в бреду, – обрадуется. Мужику очаг да ужин подать надо, а не за больной ходить.
Она развернулась, не дожидаясь ответа, и вышла, захлопнув за собой тяжёлую дверь. Звук щеколды, упавшей с другой стороны, прозвучал как приговор.
Зулейха… Так звали ту, чью серебряную пряжку она сжимала в руке в своей московской квартире. Чей дневник она читала. Значит… это не сон. Это не галлюцинация. Это каким-то непостижимым, чудовищным образом – реальность. Она, Аиша Берсанукаева, успешный арт-директор из Москвы XXI века, оказалась в теле своей прапрабабушки в какой-то горной глухомани, в неизвестном ей веке, и была замужем за каким-то незнакомым воином по имени Алхазур.
Ужас, холодный, пронизывающий, сковал ее, парализовал волю. Она с силой поставила миску на земляной пол, с трудом поднялась на дрожащих, ватных ногах и, шатаясь, как пьяная, подошла к узкому оконцу, вцепившись пальцами в шершавые, холодные камни подоконника. То, что она увидела, заставило ее сердце остановиться, а потом забиться с бешеной силой.
Аул, состоящий из нескольких десятков каменных саклей, словно гигантские ступени, карабкался по крутому горному склону. Крыши были плоскими, кое-где на них сушились кукурузные початки или лежали камни, прижимающие от ветра сухие шкуры. Некоторые постройки были двухэтажными, с пристроенными к ним высокими, стройными боевыми башнями с узкими бойницами, упирающимися своими остроконечными вершинами в небо. Воздух был настолько чистым, прозрачным и холодным, что резал лёгкие, как лезвие. Кругом, со всех сторон, высились величественные, покрытые тёмным лесом горные хребты, уходящие вдаль волнами, одна выше другой, и все вместе они упирались в синее, не по-московски яркое и глубокое небо. По узким, мощеныным булыжником улочкам бродили овцы с глухими колокольчиками на шеях, у каменной ограды колодца с деревянным воротом женщины в таких же тёмных, длинных платьях и платках наполняли глиняные кувшины. Ни единого признака современности – ни машин, ни проводов, ни асфальта, ни спутниковых тарелок. Только камень, дерево, горы, небо и необъятное, подавляющее своим величием и безразличием пространство.
Она увидела свою руку, лежащую на грубом камне подоконника. Это была не ее ухоженная, белая рука с идеальным маникюром. Кожа была более смуглой, ладонь – шершавой, с уже заживающими мозолями и старыми, тонкими шрамами. На безымянном пальце правой руки – простой, массивный серебряный перстень с тёмным, почти чёрным камнем, в котором глухо поблескивали искорки.
Слезы, горячие, горькие, солёные, покатились по ее щекам, оставляя влажные дорожки на пыльной коже. Это была не та тихая, депрессивная грусть, что посещала ее в Москве, когда она смотрела на город с высоты. Это был животный, первобытный ужас, отчаяние загнанного в угол зверя, осознавшего всю безвыходность своего положения. Она оказалась в ловушке. В ловушке времени, в ловушке чужой судьбы, в ловушке этого сурового, неумолимого мира, живущего по своим, неведомым ей законам.
«Можно всю жизнь бежать от своего прошлого, но нельзя убежать от самого себя. Ибо твоё истинное "я" – это не то, кем ты стала, а то, кем ты была рождена в звоне клинков и шёпоте предков», – пронеслось в ее сознании, и она не знала, ее ли это мысль или эхо чужой, запечатлённой в дневнике мудрости, обращённой к ней через толщу лет.
Она медленно, обессиленно соскользнула на земляной пол, прислонившись спиной к холодной, неровной каменной стене, и закрыла лицо руками. Пальцы пахли дымом и землёй. Впереди была ночь. И возвращение незнакомого, сурового мужа. И целая жизнь, которой она не выбирала, которая была ей навязана силой неведомых обстоятельств. Аиша была мертва. Она умерла там, в Москве, упав на паркет с серебряной пряжкой в руке. Осталась только Зулейха. И ей предстояло узнать, что это значит – быть Зулейхой в этом мире из камня, гор и безжалостного долга.
Глава 4
Уроки шерсти и воды
Солнечный луч, тонкий и упрямый, как отточенный кинжал, пробился сквозь щель в ставне и упал прямо на лицо Аиши, заставив ее медленно открыть глаза. Она лежала неподвижно, слушая симфонию нового мира. Где-то совсем рядом, за стеной, мычала корова, и этот звук был таким плотным и реальным, что казалось, будто животное стоит прямо в углу сакли. Со стороны улицы доносился резкий, отрывистый оклик мужчины на том самом гортанном наречии, которое она слышала вчера, – слова, лишённые для неё смысла, но полные некой суровой энергии. Издалека доносился плач ребёнка – не капризный, а глухой и усталый. И над всем этим царила оглушительная, всепоглощающая тишина гор, не мёртвая, а живая, наполненная неслышным гулом ветра в ущельях и биением самого сердца земли.
Дверь скрипнула, впустив в полумрак сакли поток свежего, холодного воздуха и силуэт Хадижат. В руках она несла не миску с едой, а большую охапку немытой овечьей шерсти, серой, свалявшейся, и два длинных, отполированных до гладкости тёмного дерева веретена.
«Довольно нежиться на постели», – ее голос был ровным, как поверхность горного озера, и таким же холодным. «Солнце уже поднялось высоко. День короче, чем кажется. Бери. Будешь учиться прясть. Мужчины ушли в дозор, проверять тропы, а у женщин своя война – с холодом и голодом. И шерсть – наш первый союзник в этой войне».
Аиша медленно поднялась, ее кости скрипели от непривычной жёсткости ложа. Голова ещё была тяжёлой, но сознание прояснилось, принеся с собой неотвратимое, тяжёлое как свинец понимание: это не сон. Она взяла в руки предложенную шерсть. Она была жирной, колючей, пахла дымом костра, потом животных и чем-то диким, степным. Этот запах въедался в пальцы, был осязаемым доказательством ее нового бытия.
«Я… я не умею этого делать», – тихо призналась она, и голос ее прозвучал жалко и слабо в каменных стенах.
Хадижат фыркнула, коротко и беззлобно, будто услышала не признание, а ожидаемую глупость.
«Вижу, что не умеешь. По рукам видно. Руки городские, мягкие, беспомощные. Но здесь все умеют. И ты научишься. Иначе зимой замёрзнешь. Смотри внимательно».
Ловкие, выверенные годами практики движения ее сильных, исчерченных прожилками рук. Небольшой клочок шерсти, скрученный в причудливую петлю, привязывался к веретену. Лёгкий, почти невесомый щелчок пальцев, быстрое вращение деревянного стержня между ладонями – и из бесформенного, хаотичного клубка начинала тянуться ровная, хоть и грубая, нить. Аиша смотрела, заворожённая этим древним, почти сакральным ритуалом, который не менялся, наверное, тысячелетиями. В этом простом действии была вековая мудрость, связь поколений, передаваемая не через слова, а через движение рук.
«Теперь твоя очередь. Покажи, на что способны руки, привыкшие к перу, а не к веретену».
Первая попытка оказалась унизительной и комичной. Шерсть путалась, образуя нелепые узлы, веретено выскальзывало из непослушных пальцев и с глухим стуком падало на земляной пол, едва намеченная нить мгновенно рвалась. Её пальцы, столь искусные в управлении сенсорным экраном и компьютерной мышью, стали вдруг неуклюжими, деревянными, лишёнными всякой тонкой моторики. Хадижат молча наблюдала, стоя рядом, ее неподвижная фигура была воплощением терпения и лёгкого презрения. Лишь изредка она бросала короткие, как удар хлыста, замечания: «Не так. Ты держишь, как палку, а надо чувствовать. Чувствовать шерсть, ее живое дыхание, а не мёртвое дерево. Медленнее. Терпение. Пряха спешит – семья мёрзнет».