Мадина Федосова – Сродники (страница 5)

– Иди, Агнес, – бросила она, не оборачиваясь. – Я снизойду позже. Мне надлежит… мне надлежит завершить главу.

Я сомкнула книгу и долгие минуты пребывала в оцепенении, взирая сквозь стекло на марево, что упорно не желало рассеиваться.

«Время любить», – пульсировало в моем сознании. -«Время любить».

И я взывала к небесам лишь об одном – дабы эта страсть не обернулась для всех нас временем умирать.

Я приняла поднос с остывшим настоем. Замерла на мгновение, созерцая её спину – прямую, напряжённую, ставшую мне внезапно чужой. Алкала изречь нечто веское, нечто, способное преградить ей путь, защитить, уберечь от грядущего. Но глаголы не шли. Лишь единственное речение, древнее, как само мироздание, всплыло в чертогах памяти -слова Писания, некогда мнившиеся мне лишь поэтическим маревом. Ныне же они жгли уста, точно раскалённое железо.

– Время любить, -прошептала я, покидая покои. – Время любить и время умирать.

Она не отозвалась. Быть может, не вняла. Быть может, вняла, но предпочла обет молчания. А быть может, знала сокровенное, недоступное мне: что час исхода уже настал, что он замер на пороге и ждал соизволения войти, подобно тому страннику минувшей ночью.

Я снизошла вниз. Оставила поднос на кухонном столе. Опустилась на скамью у очага, взирая на пламя, кое уже угасало, обращаясь в сонм багровых, пульсирующих углей. Я созерцала их тление и помышляла о том, что в чертогах наверху Арабелла сомкнула светский роман, отринула его и возложила длани на иное – тяжкое, в тёмном кожаном переплёте, с медными застёжками, кои лязгнули, точно засовы темницы. Она раскрыла фолиант на той самой странице, где начертано о сроках. Она вбирала текст, и уста её беззвучно шевелились, вторя словам, кои я ведала наизусть, но коих никогда не постигала до последнего предела.

Всему свой час, и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать; время насаждать и время искоренять посаженное; время убивать и время врачевать; время разрушать и время строить; время плакать и время смеяться; время сетовать и время ликовать; время разбрасывать камни и время собирать камни; время обнимать и время уклоняться от объятий; время искать и время терять; время сберегать и время расточать; время раздирать и время сшивать; время молчать и время глаголать; время любить и время ненавидеть; время брани и время миру.

Арабелла сомкнула фолиант, опустила его на колени и замерла, вперив взор в окно. Марево за стеклом не рассеивалось; оно стояло плотной белой стеной, скрывая мир, но воспитанница ведала – он там. Он совершал свой труд во дворе. Он явился. И ныне ничто не подлежало изменению.

Я же сидела в поварне, созерцая угасающее пламя, и помышляла о том, что некогда, в невозвратную пору, я тоже была юна. Я тоже томилась ожиданием чего-то, что должно было перевернуть мироздание. Я ждала, но сие не свершилось. Или свершилось, но миновало меня. Или же я не дешифровала знамение, ибо оно не походило на книжные сказания. Ныне я застыла здесь, старая, изнурённая, с дланями, кои помнят изгиб каждой ложки и скол каждой чаши в этом доме. Я осознавала: время, ворвавшееся ныне под наши своды, было не моим. Оно принадлежало ей. Арабелле. И я была лишена власти остановить его бег.

Глава 3 Взгляды

В тот день, когда Дамиан впервые воззрел на Арабеллу так, как не подобает слуге взирать на госпожу, я замерла у кухонного окна. Я ощущала физически: время ломается. Не замирает – ломается, точно сухая ветвь, кою перегибают чрез колено; я слышала сей костяной треск, предвещающий, что былое не возвратится. Минуты тянулись, точно густая патока в урожайные годы -они цеплялись друг за друга, спотыкались, падали, и в каждом их движении сквозило нечто предсмертное. То было спокойствие затравленного зайца, коий уже не ищет спасения, ибо осознал неизбежность финала.

Арабелла отринула книгу. Тяжёлый удар фолианта о подушки, обитые выцветшим штофом, долетел до кухни коротким выстрелом. То был первый удар молота, возводящего эшафот. Я вцепилась в подоконник столь яростно, что побелели костяшки, и ждала. Я ведала: это свершится. Знала с той секунды, когда Дамиан осквернил порог своим присутствием, когда Ричард признал в нём Рок, когда туман сделался столь плотным, что мы начали в нем тонуть -медленно и неотвратимо.

Шаги на лестнице – быстрые, сбивчивые, почти бегущие – прорезали тишину залов. Арабелла никогда не ведала спешки; она неизменно плыла над половицами, как все Грейвуды, кои веками учились не тревожить прах предков. Ныне же она бежала. Я дешифровала звук её стоп – босых, я поняла это по мягкому, влажному шлепку голой пятки о старый дуб. Она летела через ступени, пропуская каждую вторую, точно дитя на зов запретного. Я выглянула в коридор и узрела её спину – прямую, натянутую струной. Светлое утреннее платье было наброшено впопыхах, верхние пуговицы остались небрежно распахнуты. Волосы, кои она всегда усмиряла в тугой узел, ныне рассыпались по плечам чёрным, хищным водопадом, и она не помышляла закалывать их.

Я порывалась окликнуть её. Хрипело в горле: «Дитя моё, отринь безумие, ты забыла шаль, хлад проберёт тебя до костей». Алкала крикнуть: «Платье не застёгнуто, срам пред челядью, что изречёт миссис Блэквуд, узрев воспитанницу неприбранной?». Или самое страшное: «Не дыши одним воздухом с тем, кто исторгнут болотами, ибо болото взыскивает дань и не отпускает своих…». Но глаголы застревали в гортани, обращаясь в тот самый удушливый ком, что перехватывает дыхание всякий раз, когда мироздание рушится, а ты бессильна.

Я лишь созерцала, как она выбегает на крыльцо, как низвергается по ступеням. Её стопы в домашних туфлях – атласных, небесно-голубых, за кои я торговалась с купцом на ярмарке в Мортоне, вырывая каждый пенни, – ступали в жирную, маслянистую чернь двора. Ткань намокала, темнела, впитывая грязь, коя въедается в волокна навечно. Никакая чистка, никакой едкий щёлок, коим я годами выводила пятна с её одежд, не вернёт атласу былую, девственную белизну.

Она не заметила. Или же отринула знамение. Она шествовала к конюшне, и я провожала взором её следы – глубокие, неровные отметины промокшей обуви, утратившей форму. Я осознавала: это и есть то самое «время умирать», о коем вещает Писание. Прежде оно мнилось мне столь же далёким, как холодные светила на небосводе или книжная любовь, коей не обрести в подлунном мире. Ныне же я понимала: вчера я отворила дверь не просто страннику – я впустила Беду. Но беда таилась не в нем. Она дремала в самих стенах Грейвуда столетиями, а теперь пробудилась, расправила плечи, задышала в унисон с пришельцем. И я была лишена власти убаюкать этого зверя вновь.

Я видела, как она достигла порога конюшни. Как замерла в оцепенении, точно почуяв невидимую преграду. Она застыла в двух шагах от открытого зева двери. Свет, источаемый изнутри, падал на её лик – бледный, напряжённый, отмеченный тем лихорадочным румянцем, коий не в силах были погасить ни утренняя сырость, ни ледяное дыхание осени. Внутри неё бушевал иной пожар.

Она замерла, и длани её – тонкие, прозрачные, с длинными перстами, кои столь грациозно перелистывали страницы фолиантов, что я подчас забывала об их принадлежности живому существу, мня их изваянием из холодного мрамора в нише заброшенного храма, – ныне безвольно пали вдоль стана. Я созерцала, как они содрогаются; как пальцы судорожно сжимаются и вновь размыкаются, точно она жаждет ухватиться за невидимую нить, но та ускользает от неё в мареве.

Она вошла. Я не уловила миг, когда она преступила порог – в ту секунду ветер яростно дёрнул ставню, и я отвлеклась. Но когда мой взор вновь обратился к окну, Арабелла исчезла. Остался лишь открытый зев конюшни и темнота внутри.

Конюшня Грейвуд-Холла была древним, угрюмым строением из тёсаного камня, воздвигнутым ещё первым лордом, коий дерзнул бросить вызов трясине. Он возвёл стены там, где земля зыбка, а воздух слишком грузен для дыхания. Он победил, но болото хранило память о поражении, и память сия въелась в камень, в древесину, в саму почву под фундаментом. Внутри неизменно царил дух сена, конской плоти и старой кожи; тот особенный, терпкий аромат дерева, десятилетиями впитывавшего пот животных и сумеречное безмолвие, коим полнится пространство, когда люди уходят, оставляя тварей наедине с их бессловесным знанием.

Арабелла шагнула в сей полумрак и замерла, давая взору привыкнуть к теням. Она лгала бы себе, утверждая, что явилась проверить старую вороную кобылу, коя в отрочестве доверчиво тыкалась тёплым носом в её плечо.

Она лгала бы, помышляя, будто желает удостовериться в сохранности сбруи или в прилежании нового конюха, дабы тот не нарушил вековой порядок Грейвуда. Но она не искала самообмана. Она ведала, зачем явилась.

Он замер в глубине конюшни, подле стойла старого гнедого – строптивого зверя, коий в извечном беспокойстве не давался в руки никому, кроме Джона, да и тому с превеликим трудом. Ныне же конь пребывал в кротости, склонив голову на плечо Дамиана; тот оглаживал морду животного – медлительно, ровно, с той пугающей нежностью, коя столь кощунственно не вязалась с его десницами, иссечёнными шрамами и огрубевшими от мозолей. Он не внял её появлению. Или внял, но не удостоил разворота. Он продолжал свой труд, и в сём созерцании было нечто, принудившее Арабеллу застыть.