Мадина Федосова – Сродники (страница 14)

Уильям вновь рассмеялся, не постигнув смысла.

– Вот сие я и ценю в вас, – изрёк он. – Прямоту и честность. В Лондоне глаголют одно, помышляют об ином, а вершат третье. Вы же – точно чистое стекло. Вас видно насквозь.

Я созерцала Арабеллу и зрела, как персты её, сокрытые под скатертью, судорожно сжались. Чистое стекло. Насквозь. О, если бы он ведал, что в недрах сего стекла пролегла трещина, идущая от самого основания и грозящая вмиг раздробить её естество. Если бы он постиг, к кому устремлены её помыслы ныне, покуда он расточает глаголы о Лондоне и прелести роз. Если бы он знал: длани её хранят память не о тонкой лайке его перчаток, а о духе дёгтя и сена. И в речах о венчании она чует лишь удушье, ибо корсет, стянутый мною поутру, теснит ребра, не давая воли дыханию.

– Уильям вещал о вояже в Лондон после торжества, -обронил Ричард с тем нетерпением, что выдаёт желание поскорее уладить дела, не прибегая к оправданиям или защите. – Полагаю, сие благое намерение. Вам надобно явить себя свету. Мир должен уразуметь: род Грейвудов не угасает, у нас обретается будущее.

– У нас неизменно обретается будущее, отец, -отозвалась Арабелла. – Вопрос лишь в том, какой облик мы ему придадим.

Она изрекла сие вполголоса, почти шёпотом, но я уловила каждое слово. Ричард тоже внял им. На мгновение лик его обратился в тот самый, давний, когда он лишь начинал сознавать: его супруга взирает на болото, не видя его самого. Но он тут же отвёл очи, припал к бокалу и испил вина.

– Ты придашь ему должный облик, – отрезал он. – Я в том не сомневаюсь.

Арабелла хранила безмолвие. Она коснулась вилкой блюда, поднесла к устам и вернула на место, не отведав ни крохи. Я следила, как она изучает снедь на фарфоре, ведая: она не сумеет проглотить и малого куска. Всякий раз, когда она склонялась к тарелке, костяной панцирь впивался в тело, напоминая о клетке. Яства были для неё не пищей, а камнями, кои надлежало поглотить ради приличия, дабы уверить всех, что она здесь, что она едина с ними.

– Поговаривают, у вас новый конюх, – обронил Уильям, отодвигая тарелку и притрагиваясь к бокалу. Тон его был небрежен, точно он вещал о вещи, лишённой веса. -Дамиан, верно? Откуда сей малый? Я наблюдал вчера его труды. Редкая порода. Таких не нанимают на тракте – с этим чутьем надобно родиться. В нем обретается сноровка, кою не стяжать ученьем. Он внемлет зверю прежде, нежели тот почует его приближение. Мой кучер, отдавший лошадям тридцать лет, признался: подобных он зрел лишь единожды в жизни.

Персты Арабеллы дрогнули. То было мимолётное, почти призрачное движение, коего не уловил бы никто, кроме меня. Но я видела. Зрела, как напряглись её плечи и как на миг пресеклось её дыхание. Имя Дамиана повисло в воздухе камнем, брошенным в застоялую воду; круги от него разошлись по самым тёмным углам столовой и недрам её души.

– Он явился к нам седмицу назад, – отозвался Ричард с равнодушием человека, вещающего о предмете обихода. -Искал службы. Старый Джон сдаёт, надобен помощник. Я принял его на искус. Трудится справно, кони покорны. Молчалив – а сие благое качество для челяди.

– Молчание -добродетель, – согласился Уильям. – Но я алчу рассмотреть его поближе. Сказывают, он искусно правит упряжью. Быть может, он совладает с моим новым жеребцом? Животное строптивое, никого не подпускает. Я сменил двоих конюхов, но тщетно. Твой Дамиан, Ричард, кажется мне способным на сей подвиг. В нем проглядывает нечто… дикое. Жеребец почует в нем родственную душу.

– Возьмите его на время, ежели угодно, – бросил Ричард. – Я не чиню препятствий.

– Я желал бы узреть его нынче же, – продолжал Уильям. – Пусть подаст десерт. Так я оценю его выправку. Слуга, владеющий собой, ценится выше того, кто лишь чистит сбрую. В Лондоне я привык к прислуге незримой, но присутствующей. Сие – тонкое искусство: быть подле, но не стеснять. Быть полезным, не навязываясь. Хочу убедиться, владеет ли он этим даром.

Я судорожно сжала края подноса. В столовой сделалось нечем дышать. Приказ позвать Дамиана сюда, к накрахмаленным салфеткам и серебру, прозвучал как смертный приговор нашему хрупкому миру.

Ричард склонил голову. Взор его на миг метнулся к Арабелле, поверяя её покорность. Она сидела, не поднимая ресниц; длани её были сокрыты хворью скатерти, а лик хранил ту застывшую маску, кою она надела ещё на лестнице.

– Да будет так, -изрёк Ричард. – Агнес, распорядись о десерте. И пусть сей… Дамиан… прислужит гостю.

Я покинула столовую. Стопы мои тяготели к полу, персты содрогались. Я осязала ту самую соломинку в складках фартука – ныне она колола кожу острее терновника. На кухне Дамиан уже замер у порога с подносом в руках. Он стоял невозмутимо, точно его имя не трепали за столом, точно его не звали на показ, уподобляя породистому скакуну пред торгами.

– Тебя востребуют, – проговорила я. – Хотят, дабы ты подал десерт. Уильям алчет лицезреть тебя.

Дамиан едва заметно кивнул. Он принял поднос, и я уловила, как побелели его костяшки, как вздулись жилы на руках от немого напряжения.

– Он вещал что-то ещё? – вопросил Дамиан. – Обо мне?

– Он поминал твою дикость. И то, что его жеребец, верно, почует в тебе родственную душу.

Дамиан усмехнулся. В сей гримасе не обреталось и тени веселья.

– Родственную душу, – эхом отозвался он. – Хоторн и не смыслит, сколь он близок к истине.

Он направился в столовую. Я последовала тенью за его хребтом, дабы замереть у притолоки, дабы видеть и ведать всё до конца.

Он переступил порог, и тишина в столовой переменилась. Исчезла та тягучая, свинцовая немота, что царила прежде; её сменило оцепенение, коим встречают явление чего-то дикого и необузданного. Дамиан шествовал мерно, неся поднос; шаги его были тяжелы и полны той уверенности, что не приличествует слуге у господского стола. Он замер подле плеча Уильяма, и я зрела, как Хоторн впился в него взором – жадным, оценивающим, каким озирают дорогую вещь пред покупкой.

– Водрузите здесь, – обронил Уильям, указуя на место пред собой. – Алчу отведать плоды трудов Агнес. Сказывают, в выпечке ей нет равных.

Дамиан опустил поднос. Неспешно, безупречно, без единого лишнего жеста. Лик его оставался пустым, точно в ту полночь, когда он ожидал на пороге дозволения войти. Он не удостоил взором ни Уильяма, ни Ричарда. Весь его мир сузился до краёв фарфора и собственных ладоней. Но я ведала: он осязает её присутствие. Знала – ему ведомо, как она дышит и как её персты терзают салфетку под покровом скатерти.

– Поговаривают, вы искусно правите конями, – произнес Уильям, принимая десертную вилку. -Сие правда?

– Я владею ремеслом, – отозвался Дамиан.

– Мой новый скакун строптив и не даётся в руки. Полагаете, вы совладаете с ним?

– Я вправе дерзнуть.

– Вы неизменно столь лаконичны в речах?

– Я обучен безмолвию.

Я зрела, как содрогнулась Арабелла. То было мимолётное, судорожное движение, точно от удара хлыстом. Она не поднимала ресниц, созерцая тарелку, но я ведала – она ловит каждый звук его голоса, каждое его дыхание. Он пребывал в трёх шагах, а она не смела ни обернуться, ни коснуться его даже взглядом.

Уильям вкусил десерт и одобрительно кивнул.

– Достойно, -изрёк он. – Вручите Агнес мою похвалу. И ещё, – добавил он, когда Дамиан уже оборотился к выходу. – Я условился с мистером Грейвудом. Вы последуете за мной на седмицу. Пособите с жеребцом. Посмотрим, какова ваша истинная цена.

Дамиан замер. На краткое, пугающее мгновение его невозмутимость дала трещину. Я зрела, как персты, сжимавшие поднос, побелели от напряжения. Он не удостоил Уильяма взглядом – весь его мир сузился до Арабеллы. Она вскинула взор, и в сей ослепительной вспышке столкнулось всё: и тайная близость в конюшне, и несбывшиеся надежды, и роковая предопределённость их путей.

– Хорошо, – обронил Дамиан. – Я последую за вами.

Он покинул столовую. Стук закрывшейся двери вернул в комнату тишину, но в ней более не обреталось покоя – лишь гул надлома. Арабелла сидела, понурив голову; я видела, как под покровом скатерти судорожно дрожат её ладони. Она не искала встречного взгляда ни с родителем, ни с Хоторном.

– Достойный слуга, – заметил Уильям, отодвигая фарфор. – Пожалуй, седмицы в Сендфорд – Мэноре хватит, дабы оценить его нрав. Коли он совладает с жеребцом, я оставлю его в своих владениях. Мне надобны подобные люди.

Ричард склонил голову в знак согласия. Он избегал смотреть на дочь, сосредоточив всё внимание на госте – на этом безупречном, гладком, выгодном человеке, коий уже распоряжался будущим Грейвуд-Холла.

– Да будет так, – изрёк Ричард. – Я отдам распоряжения.

Арабелла подняла очи. Вперила взор в отца, в Уильяма, в оплывающие свечи – во всё то, что именовалось её правильным бытием. На губах её проступила та самая улыбка, кою она надевала лишь в часы крайнего изнурения.

– Повинуюсь вашей воле, отец, – произнесла она.

В её голосе воцарилась пустота. В нем не слышалось ни протеста, ни согласия – лишь выжженная земля.

Я покинула столовую и прошла в поварню. Дамиан застыл у окна, взирая во тьму, лик его был пуст. Он не обернулся на мой шаг.

– Она сочетается с ним браком, – произнесла я. – Тебе сие ведомо.

– Ведомо, – отозвался он, не меняя позы. – Она подчинится. Ибо так велят те, кто возомнил, что вправе решать за неё. Я знаю.