Мадина Федосова – Сродники (страница 15)
– И на что ты уповаешь?
Он безмолвствовал долго. Я созерцала его мощные плечи и руки, впившиеся в подоконник. Наконец он глухо молвил:
– Я стану исполнять свой долг. Буду трудиться за плату. Буду хранить молчание. Буду ждать.
– Чего же?
– Не знаю, – бросил он. – Быть может, того, чему суждено свершиться. Или того, что минует нас. Я просто пребуду в ожидании.
– Я обучен ожиданию, – произнёс он. – И я владею безмолвием.
Дамиан принял пустой поднос и покинул столовую. Я осталась в поварне одна. Дух роз, принесённый Уильямом, был столь яростен, что проникал и сюда, смешиваясь с горьким запахом дёгтя, оставшимся после чужака. Я прильнула к окну. В столовой теплились свечи, отбрасывая на занавеси ломаные тени: грузный силуэт Ричарда, прямую, безупречную линию плеч Уильяма и зыбкое очертание Арабеллы – точно призрака, готового истаять в любой миг.
Я созерцала сии тени, помышляя об их слепоте. Они не ведали, что она более не принадлежит сему кругу. Не знали, что всякое слово Хоторна о грядущем падает в бездну. Не чуяли, что за её улыбкой скрыт лихорадочный счёт секунд до мгновения, когда она вбежит в свои покои и затворит засовы, дабы наконец извергнуть из груди застрявший вздох.
Лорд Грейвуд величал его «находкой», не почуяв, что сие обретение уже сокрушило устои его дома. Он не зрил, что дочь, хранящая благопристойный вид за столом, более не часть его воли. Уильям вещал о венчании, но она внимала не ему – в её ушах набатом звучало то краткое «не надо», брошенное в конюшне. Сей запрет пребудет в ней вечно, сколько бы лет ни минуло и сколько бы миль ни пролегло меж ними.
Я отошла от стекла и вернулась в столовую, дабы собрать остатки трапезы. Арабелла уже скрылась – я слышала её шаги на лестнице, поспешные, почти бегущие.
Ричард и Уильям приложились к бокалам, рассуждая о выгоде и союзе, довольные тем, как славно устроились дела. Я складывала серебро, и звон металла отдавался в моем мозгу ударом молота. На льне скатерти, подле места Арабеллы, чернело малое пятно – след вина, пролитого в миг, когда Дамиан переступил порог. Я взирала на сию отметину, зная: она не сойдёт. Она пребудет здесь вечным знаком и предостережением о том, что порядок, воздвигнутый на лжи, рухнет в час, когда его сочтут незыблемым.
Глава 8 Тяга
Ночь опустилась на Грейвуд-Холл тяжко, точно крышка гроба. Уильям отбыл ещё засветло, но подношение его осталось. Белые, налитые ядом сладости, розы замерли в высокой хрустальной вазе, кою я водрузила на туалетный столик без спроса. Их дух был столь неистовым, что просачивался в коридоры и под запертые двери, достигая моей каморки, где я застыла на краю постели, внемля тишине. Я ведала: она не почиет. Она простерта в темноте, считая удары сердца, что гулко отдаются в висках. Точно гвозди вбивают в дерево её будущего.
Я слышала её мерные шаги – от угла к углу. Скрипнуло ложе, когда она поднялась. После – шелест к окну. И долгое, вязкое безмолвие, разрываемое лишь завыванием ветра в дымоходе да редкими щелчками остывающих половиц. Я знала каждую жалобу сего дома, каждый его вздох. Сейчас она замерла у стекла, всматриваясь в марево; она алкала того, чего не сыскать под этим сводом.
Она ждала.
Розы источали дух увядания. Я осязала сей запах даже сквозь каменную кладку – приторный, душный, уподобляющийся эссенции из лавки бальзамировщика, где весна мешается со смертью. Срезанные на рассвете, в тепле покоев они уже начали клонить головы к хрусталю, точно казнённые, выставленные на позор. Уильям оставил их как напоминание о своём праве, о своей власти, о грядущей жизни в Сендфорд – Мэноре. Но Арабелла зрела в них лишь тлен. Прообраз той смерти, что поджидает её в его доме, под сенью его безупречных и пустых речей.
Ветер донёс из недр болота хлад и сырость. Створка окна отозвалась резким скрипом, прорезавшим ночь подобно выстрелу. Воздух ворвался в комнату, неся с собой запах, памятный мне с сиротства. Тот самый дух мокрой земли и гниющих корней, тяжёлая влага, что восстаёт из трясины и ложится печатью на всё живое. Но ныне в нем пульсировало иное – горькое, животное, властное. Деготь. Конский пот. Дубленая кожа. Он.
В комнате воцарился слух. Арабелла застыла у окна; дыхание её – рваное, порывистое – выдавало страх упустить миг, когда тишина родит звук. Ветер опал, и в безмолвии пронёсся выдох – не стон, а подобие крика, задушенного в зародыше.
Дверь каморки приоткрылась, впуская полоску света в коридор. Створка соседних покоев была сомкнута, но видение вставало насквозь: босая, в одной сорочке, с распутной волной волос, она впилась взором в марево. И он был там. Он замер внизу, подле конюшни, не сводя глаз с окна. Без зова, без жеста, не чиня ни единого движения, коим мог бы выдать себя дозорному. Он просто ждал.
Снова наступила темнота. Ладони стиснули колени столь неистово, что ногти вошли в плоть. Шаг навстречу был бы ложью. Бесполезно требовать:
Дом дышал в темноте. Стонали балки под грузом ночи; ветер, утомившись, шелестел на наречии, внятном лишь стенам. В этом шёпоте бился извечный ритм – тот самый, коим Арабелла мерила комнату, коим сердце её отстукивало такт с чем-то, затаившимся в тумане. Веки сомкнулись, чтобы не видеть отсвета свечи, но огонь горел, а он там, внизу, не отрывал от него взора. И ничего уже нельзя было изменить.
Пальцы, сжимавшие подоконник, онемели. Дыхание оставляло на стекле влажное пятно – оно таяло и возникало вновь, точно мерный пульс или счёт уходящим минутам. В туманной глубине дрожало отражение: бледное, размытое, чужое. В белой сорочке, с распущенной волной волос, Арабелла казалась себе призраком, застрявшим меж мирами. Одним – где Уильям дарит розы и сулит Лондон, и иным – где воздух густ от дёгтя, а внизу, у конюшни, недвижно замер чужак.
Его не было видно. Марево стояло слишком плотно, ночь чернела беззвездно, а расстояние гасило очертания фигуры, которая – Арабелла знала это – была там. Присутствие его ощущалось кожей, как жар остывающей печи, когда пламя уже незримо, но воздух всё ещё дрожит. Это чувство пульсировало в груди, в горле, в самых кончиках пальцев, хранивших память его взгляда.
Шаги по комнате звучали тише шелеста, но в ночном безмолвии каждый скрип половицы гремел выстрелом. Возле туалетного столика Арабелла замерла. Рука потянулась к вазе, извлекая одну розу. Запах – приторный, почти тошнотворный – пах Уильямом. Стебель хрустнул в кулаке. Шипы вошли в кожу, и боль отозвалась остро. Глядя на капли крови, проступившие на белизне ладони, она постигла истину: сей укол – единственное настоящее чувство с того часа, как он переступил порог Грейвуда.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.