Мадина Федосова – Прачечная синьоры Лучии (страница 7)

Лучия тоже отдыхает.

Она сидит на своём стуле у стойки, пьёт уже четвертую чашку кофе и смотрит в окно. За мутным стеклом проплывают тени – редко, медленно. Кто пойдёт в прачечную в сиесту? Только тот, кому совсем невмоготу. Тот, у кого внутри такая буря, что никакой зной не страшен.

Она увидела его за полквартала.

Высокий, худой, в пальто. В августе. В римскую жару, когда камень плавится, а воздух дрожит над мостовой – в пальто. Тёмно-серое, длинное, явно не по размеру, висящее на нем, как на вешалке. Он шёл медленно, но не как старик – как человек, который несёт что-то тяжёлое. Не в руках, а внутри.

Лучия поставила чашку и подошла к двери.

Он спустился по ступенькам – три шага, остановка, ещё шаг, ещё. Постоял перед дверью, не решаясь войти. Потом поднял руку и постучал.

Стук был тихий, неуверенный, почти детский.

Лучия открыла.

Мужчина. Лет сорока, может, чуть больше. Измождённое лицо, тёмные круги под глазами, небритый несколько дней. Глаза – пустые, смотрящие сквозь, куда-то далеко, где никого нет. Волосы русые, длинные, нечесаные, падают на лоб. Одет бедно, но не нищенски – просто устало, просто безразлично к себе.

Пальто. Старое, потертое, с чужого плеча. На лацкане – маленькая дырочка, след от значка или броши, которую давно сняли. Пальто пахло – Лучия уловила этот запах сразу, как только он переступил порог. Запах сырости, запах вокзалов, запах долгого пути и ещё чего-то, чему она не сразу нашла название.

– Синьора, – сказал мужчина. Голос хриплый, сломанный, будто он долго не говорил вообще. – Мне нужно постирать.

Лучия кивнула на стойку.

– Проходите.

Он вошёл. Остановился посреди прачечной, огляделся – но не как старик из прошлой главы, не с интересом, а просто чтобы понять, где он. Потом подошел к стойке, встал, опустил плечи.

– Я могу постирать пальто? – спросил он.

Лучия посмотрела на пальто. Оно было грязное, да. Но не это было главным. Главное было в том, как он его носил. Как оно стало частью его, второй кожей, которую он не снимал месяцами.

– Можете, – сказала Лучия. – Снимете?

Мужчина замер. Посмотрел на свои руки, будто только сейчас понял, что на нем что-то есть.

– Я… – начал он и запнулся.

Лучия ждала.

– Я не могу его снять, – сказал он наконец. – Понимаете? Я не могу. Оно как будто… приросло.

Голос его дрогнул.

– Тогда зачем стирать? – спросила Лучия.

Он поднял на нее глаза. В них было столько боли, что Лучия отвела взгляд первой.

– Потому что оно грязное, – сказал он. – Очень грязное. А я не могу его снять. Я пытался. Каждую ночь пытаюсь. И не могу.

Лучия молчала.

– Я три месяца в нем сплю, – сказал он. – Три месяца не снимал. На мне больше ничего нет. Только это пальто. И оно грязное. Оно воняет. Я сам воняю. Я пришёл в церковь, там пахнет ладаном и чистотой, а от меня воняет, и люди отворачиваются. Я пришёл на вокзал, хотел сесть в поезд, уехать куда-нибудь, а меня не пустили, потому что я грязный и страшный. Я пришёл к морю, думал, вода смоет, но вода не смывает, она только сверху, а внутри…

Он замолчал, потому что голос его сорвался в хрип.

Лучия подошла к плите. Налила кофе. Поставила перед ним.

– Пейте.

Он взял чашку. Руки его тряслись так сильно, что кофе выплёскивался через край, но он пил, обжигаясь, не чувствуя.

– Давно не ели? – спросила Лучия.

Он помотал головой.

– Дня три. Может, четыре. Я не помню.

Лучия ушла в маленькую комнатку за прачечной, где у неё были плита и холодильник. Вернулась через минуту с тарелкой. Макароны, вчерашние, но ещё хорошие, с томатным соусом и базиликом. Поставила перед ним.

– Ешьте.

Он смотрел на тарелку, как на чудо.

– У меня нет денег, – сказал он.

– Я не прошу денег. Ешьте.

Он ел. Сначала осторожно, будто боялся, что еда исчезнет, потом жадно, торопливо, давясь, проливая соус на пальто.

Лучия смотрела.

За окном проехал мотороллер. Где-то закричал ребёнок. Женщина звала мужа обедать. Обычный день в Трастевере.

Мужчина доел. Вытер тарелку куском хлеба, съел и хлеб. Посмотрел на Лучию.

– Спасибо, – сказал он. – Я отдам. Я обязательно отдам.

– Не надо, – сказала Лучия. – Рассказывайте.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

– Что рассказывать?

– Всё. Или ничего. Как хотите. Но если хотите, чтобы я постирала пальто, вам придётся его снять. А чтобы снять, надо понять, почему оно приросло.

Мужчина молчал долго. Смотрел в стену, в окно, в чашку с остывшим кофе. Потом заговорил.

– Меня зовут Андреа. Я из Удине, это на севере. Там горы, холодно, снег. У меня была семья. Жена, дочка. Дочке пять лет было. Она любила, когда я брал ее на плечи и ходил по комнате. Смеялась так, что стекла звенели.

Он замолчал. Перевёл дыхание.

– Год назад они поехали к моей матери. В горы. На машине. Я не поехал, работа была. Сказал: езжайте, я потом приеду. Они поехали. А на перевале… грузовик. Водитель уснул. Вылетел на встречку.

Лучия закрыла глаза. Она знала, что будет дальше.

– Их больше нет, – сказал Андреа. Голос его был ровным, страшно ровным. – Обеих. Сразу. Водитель грузовика выжил. Сидел в тюрьме полгода, выпустили. А моих нет.

Он посмотрел на свои руки.

– Я не поехал на похороны. Не смог. Сидел в квартире три дня и смотрел в стену. Потом вышел. Пошел куда глаза глядят. Шёл, шёл, шёл. Оказался в Милане. Потом в Генуе. Потом здесь, в Риме. Я не помню, как я шёл. Я просто шёл.

Он погладил рукав пальто.

– Это пальто я нашёл на вокзале в Милане. Кто-то забыл, или бросил, или умер – не знаю. Оно было большое, тёплое. Я надел его и не снимаю с тех пор. Понимаете? Я не могу его снять, потому что если сниму, то придётся снять всё. Всё, что внутри. А там такое… такое…

Он замолчал.

В прачечной было тихо. Только гудели машины и шипела кофеварка.

– Как звали дочку? – спросила Лучия.

Андреа вздрогнул.

– Что?

– Дочку. Как звали?

Он долго молчал. Потом сказал: