Мадина Федосова – Прачечная синьоры Лучии (страница 8)

– Элена. Её звали Элена.

– Красивое имя, – сказала Лучия. – Элена. Мою маму так звали.

Андреа посмотрел на нее.

– Вы думаете, это поможет? Если я сниму пальто, вы его постираете, и что? Она вернется?

– Не вернётся, – сказала Лучия. – Никто не вернётся.

– Тогда зачем?

Лучия встала. Подошла к нему близко. Смотрела в глаза.

– Затем, что ты не сможешь жить дальше, пока не снимешь его. Ты не сможешь дышать. Ты не сможешь есть. Ты не сможешь никого любить. Ты будешь ходить по земле в чужом пальто и пахнуть смертью, пока сам не умрёшь. А она бы этого не хотела. Твоя Элена. Она бы не хотела, чтобы ты умирал.

Андреа смотрел на нее. Глаза его наполнялись слезами – впервые за много месяцев.

– Откуда вы знаете? – спросил он шепотом. – Откуда вы знаете, чего бы она хотела?

– Потому что я женщина, – сказала Лучия. – Потому что я мать. Потому что я знаю: те, кого мы любим, не хотят нашей смерти. Они хотят, чтобы мы жили. Даже если им больно смотреть на нас сверху.

Андреа закрыл лицо руками. Плечи его затряслись.

Лучия не трогала его. Не обнимала. Не гладила по голове. Просто стояла рядом и ждала.

Плач был долгий, тяжёлый, с хрипами и всхлипами. Так плачут люди, которые не плакали годами. У которых внутри скопилось столько, что вода уже не помогает, нужно рыдать, выть, кричать.

Но он не кричал. Он плакал тихо, закрыв лицо руками, в чужой прачечной, перед чужой женщиной, в пальто, которое пахло вокзалами и смертью.

Минут через десять он затих. Вытер лицо рукавом пальто. Посмотрел на Лучию.

– Я попробую, – сказал он. – Снять.

Он встал. Расстегнул пуговицы. Стащил пальто с одного плеча, потом с другого.

И замер.

Под пальто оказалась рубашка. Когда-то белая, теперь серая, грязная, рваная. Но не это было важно.

Важно было то, что он стоял без пальто в первый раз за три месяца. Стоял и дрожал. Не от холода – от пустоты.

– Холодно, – сказал он. – Без него холодно.

– Это пройдёт, – сказала Лучия. – Дай привыкнуть.

Она взяла пальто. Оно было тяжёлое, мокрое от пота, грязное до черноты на воротнике и рукавах. Она поднесла его к лицу, понюхала.

– Чем пахнет? – спросил Андреа.

– Тобой, – сказала Лучия. – Только тобой. И ещё немного дорогой.

Она пошла к раковине. Пустила горячую воду. Налила порошка, добавила пятновыводитель, потом ещё что-то, потом ещё.

– Вы его в машине будете стирать? – спросил Андреа.

– В машине, – сказала Лучия. – Руками такое не отстирать. Тут не один месяц грязи.

Она загрузила пальто в большую машину, закрыла дверцу, включила.

Машина загудела, зашумела вода.

– Полтора часа, – сказала Лучия. – Посидишь?

Андреа кивнул. Сел на стул. Сидел, смотрел на свои руки. Без пальто он казался маленьким, худым, беззащитным.

– А вы? – спросил он вдруг. – Вы кого потеряли?

Лучия замерла у плиты, где наливала себе кофе.

– С чего ты взял, что я теряла?

– По глазам, – сказал Андреа. – У вас глаза, как у меня. Только старше.

Лучия долго молчала. Потом села напротив него. Налила кофе и ему, и себе.

– Муж, – сказала она. – Двадцать лет назад. Умер. Рак. Полгода болел, я за ним ухаживала, стирала его рубашки, простыни, полотенца. Каждую ночь меняла белье, потому что он потел, задыхался, не мог спать.

Она отпила кофе.

– После его смерти я месяц не могла войти в спальню. Там пахло им. Лекарствами, болезнью, смертью. Но и им тоже. Тем, каким он был до. Я заходила, вдыхала этот запах и не могла дышать. И не могла уйти.

Андреа слушал.

– А потом я пришла сюда. В прачечную. Взяла его последнюю рубашку – ту, в которой он умер – и постирала. Руками. Долго. Пока вода не стала чистой. Пока рубашка не стала белой. И тогда я поняла.

– Что?

– Что запах не в рубашке. Запах во мне. Я его ношу с собой. И могу носить дальше. А рубашка – это просто ткань. Её можно постирать.

Они сидели молча. Машина гудела, отжимала, полоскала. Время шло.

– А вы верите, что там что-то есть? – спросил Андреа. – После?

Лучия посмотрела в окно. Солнце клонилось к закату, тени стали длиннее, золотое свечение вернулось.

– Не знаю, – сказала она. – Сорок лет я стираю вещи мёртвых. Рубашки, простыни, платья, в которых они умерли. И знаешь что?

– Что?

– Они никогда не пахнут концом. Они пахнут жизнью. Тем, что было до. Я думаю, это что-то значит.

Андреа молчал.

– Может, там просто стиральная машина, – сказал он. – Огромная. И всех нас будут стирать, пока не станем чистыми.

– Может, – улыбнулась Лучия. – Тогда мне там будет работа.

Он улыбнулся тоже. Впервые.

Машина пискнула.

Лучия открыла дверцу, достала пальто. Оно было мокрое, чистое, без единого пятна. Тёмно-серое, как облако перед дождём, но чистое. Пахло порошком и свежестью.

Она положила его в центрифугу, включила отжим. Через десять минут достала почти сухое.

– Пойдём, – сказала она и толкнула дверь во двор.

Они вышли.

Двор вечером был особенным. Солнце уже не пекло, а гладило. Оно лежало на стенах золотыми пятнами, целовало цветы в колодце, играло в листьях плюща. Верёвки с бельём отбрасывали длинные тени, и эти тени двигались, жили, дышали.

Лучия повесила пальто на самую длинную верёвку. Оно повисло тяжело, но красиво – темное на золотом фоне.

– Смотри, – сказала она.

Андреа смотрел.

Ветер играл с пальто. Оно двигалось, как живое. Рукава поднимались и опускались, будто пальто кого-то обнимало. Полы развевались, будто оно хотело улететь.