Мадина Федосова – Прачечная синьоры Лучии (страница 5)

– Свадьба была в июне. Жарко было, как в аду. Все соседи вышли во двор, накрыли столы, кто что принёс – кто курицу, кто вино, кто хлеб. Дядя ее играл на аккордеоне, мы танцевали до утра. А я был в этой рубашке. Новой. Белой. Счастливой.

Он посмотрел на Лучию.

– Я ее больше ни разу не надел. Берег. Для особого случая. А особый случай всё не наступал. Дети родились – думал, вот сейчас надену. Нет, постеснялся. Внуки родились – опять не надел. Юбилеи – сорок лет, пятьдесят, шестьдесят – каждый раз доставал, смотрел, гладил и вешал обратно.

Он покачал головой.

– А теперь поздно. Я уже не влезу. И некуда. Все, с кем я хотел бы ее надеть, уже там.

Он показал пальцем вверх.

Лучия кивнула.

– Вы хотите, чтобы я ее постирала?

– Хочу, чтобы вы ее постирали, – сказал старик. – И погладили. Хорошо, как умеете. Чтобы она стала как новая.

– Для чего?

Старик помолчал. Посмотрел на рубашку долгим взглядом.

– Для меня, – сказал он тихо. – Чтобы в ней похоронили.

Голос его не дрогнул. Он сказал это просто, как говорят о погоде или о том, что надо купить хлеба.

Лучия взяла рубашку в руки. Ткань была тонкая, старая, но крепкая – хорошая работа, на совесть. Пахло нафталином, пылью и ещё чем-то неуловимым – временем, может быть, или памятью.

– Давно она лежит?

– Сорок лет. После смерти жены я шкаф не открывал. Думал, пусть лежит, пока я не приду. А вчера открыл. Достал. Понюхал. Пахнет…

Он запнулся.

– Чем пахнет? – спросила Лучия.

– Молодостью, – сказал старик. – Пахнет молодостью, синьора. И ею.

Он отвернулся к окну, чтобы Лучия не видела его глаз.

Она подошла к плите, налила кофе в чистую чашку. Поставила перед ним.

– Пейте. Я пока посмотрю.

Старик взял чашку. Руки дрожали, кофе плескался через край, капал на стойку. Он сделал глоток, закрыл глаза.

– Хороший кофе, – сказал он. – Как моя жена варила. Она с юга была, из-под Неаполя. Там кофе – это святое.

Лучия разложила рубашку на стойке, осмотрела каждый шов, каждую пуговицу. Одна держалась на нитке, вот-вот оторвётся. Другая была пришита криво, мужской рукой.

– Пуговицы подшить надо, – сказала она. – И воротник подкрахмалить, чтобы стоял. Как в тот день.

– Делайте, как надо, – кивнул старик. – Мне говорили, вы понимаете.

– Кто говорил?

– Люди. У нас, стариков, своя сеть. Сара на углу сказала, она у вас полотенца стирает. Синьор Энцо с третьего этажа – он наволочки носит. Все говорят: идите к Лучии. Она не просто стирает. Она слушает.

Лучия покачала головой.

– Я стираю. Остальное люди сами додумывают.

Старик улыбнулся.

– Пусть так. Но я пришёл.

Лучия взяла рубашку, подошла к раковине. Пустила воду – тёплую, не горячую, не холодную, ровно столько, сколько надо для старой ткани. Рука помнила эту температуру сама, без термометра.

Добавила мягкого мыла – того, что сама делала раз в месяц по старым рецептам, с миндальным запахом. Опустила рубашку.

– Вы руками будете стирать? – удивился старик.

– Руками, – сказала Лучия. – Машина такую старую ткань может порвать. А ей ещё служить.

– Где служить?

Лучия посмотрела на него.

– Там, куда вы идете. Она должна быть красивой.

Старик смотрел, как ее руки – натруженные, с выпуклыми венами – бережно погружаются в воду, как они осторожно проводят по ткани, смывая пыль сорока лет.

– Вы давно здесь? – спросил он.

– Сорок лет.

– Сами?

– Сама. Муж умер.

– Давно?

– Двадцать лет.

Старик помолчал. Пил кофе маленькими глотками.

– Тяжело одной?

Лучия пожала плечами.

– Привыкла.

– Дети есть?

– Нет.

Старик вздохнул. Глубоко, со свистом.

– Я дочку похоронил, – сказал он. – Пять лет назад. Ей за шестьдесят было, а все равно дочка. Самое страшное – хоронить своих детей.

Лучия не ответила. Полоскала рубашку, меняла воду. Сначала вода была мутная, серая – уходили годы, пыль, нафталин. Потом светлее. Потом прозрачная.

– Знаю, – сказала она наконец. – Я не хоронила, но знаю.

Старик смотрел на нее.

– Откуда?

Она выключила воду. Отжала рубашку – не выкручивая, просто сжала, давая стечь воде.

– Сорок лет люди приходят, – сказала она. – Каждый со своим горем. Я его не ношу. Я его просто вижу. Просто слышу. Просто чувствую, когда беру их вещи. Но глаза устают.

Она подняла глаза.

– Я теряла каждого, кто входил в эту дверь. Тысячи раз.

Старик кивнул.

– Понимаю. Кирпичи легче носить, чем чужую боль.