Маделин Мартин – Библиотечный шпион (страница 32)

– Расскажите мне о себе, Отто Мюллер.

Он вздернул подбородок.

– Я инженер. Закончил Национальную высшую школу искусств и ремесел в Париже.

Это название Ава видела совсем недавно, когда фотографировала текст по французскому инженерному делу. Заводов во Франции было множество, и Ава надеялась найти какой-то изъян в производстве, который позволит сорвать планы нацистов во Франции.

Улыбка дрогнула на губах Отто.

– А вам знакомо это название.

– Это известный институт.

Он кивнул в знак признательности.

– Я специализировался в промышленной инженерии, так что вы должны понимать, почему я уехал, когда немцы пошли на Париж.

Конечно, Ава понимала – человека с подобной квалификацией немцы сразу бы отправили на военное производство. По крайней мере до той поры, пока всех евреев не лишили бы работы и не дислоцировали.

– Я пытался уговорить сестру поехать со мной, – продолжал Отто, – но мы с детства жили во Франции – отец переехал туда по работе, он тоже был инженером. – Мужчина вздохнул. – Франция стала нашим домом. Мне стоило посильнее надавить на Петру и ее семью и заставить их уехать вместе со мной.

Он покачал головой, словно пытаясь отогнать сожаление.

– Даже в Марселе я не чувствовал себя в безопасности, – рассказывал Отто. – Когда немцы ринулись через границу, посольства и кассы захлебнулись под натиском народа. Не сосчитать, сколько часов я провел в бесконечных очередях, засыпая, где стоял, не имея пищи. Но когда ты немецкий еврей, живущий во Франции… – Он цинично усмехнулся. – В итоге я купил поддельную выездную визу из Франции и транзитную визу из Испании в Португалию. Все прошло отлично, правда в Испании меня посадили в тюрьму, и я посидел там две недели, пока мой друг не подкупил охрану и не помог мне выйти на свободу. А приехав сюда, я снова погрузился в изматывающее ожидание. Один из немногих счастливчиков, которым удалось бежать… – Он то ли закашлялся, то ли рассмеялся. – Нацисты забрали у нас все. – Морщины горя прочертили его лицо, плечи покорно опустились, забытая трубка повисла в расслабленных пальцах. – Мы лишились семей, мы лишились домов – их отдали нашим наветчикам, мы лишились работы, мы не знаем, что нас ждет, и все наши пожитки можем унести в чемодане или на спине. Нам удалось бежать от них, но они исправно продолжают нас уничтожать.

Ава покачала головой.

– Нет.

Отто посмотрел на нее с недоверием.

– У меня было много денег и высокое положение. Меня встречали с почтением, куда бы я ни пришел. А теперь я… ничто.

– Неправда, – горячо возразила Ава. – Теперь вам есть кому рассказать вашу историю. Есть такие люди, как Итан, которые, пусть их средства и ограничены, умудряются отправлять вас в безопасные места. Есть такие люди, как я, которые фотографируют ваши книги, ваши письма, ваши документы и ваши жизни, чтобы сделать их достоянием истории, чтобы Гитлеру не удалось стереть с лица земли ни одного из вас. Ему не удастся вас уничтожить.

В глазах Отто, смотревших на нее, что-то загорелось.

– Каждое поколение боится, что следующее уничтожит этот мир. – Он толкнул конверт обратно к Аве. – Но я верю, что вам, возможно, удастся его спасти.

Ава помедлила, прежде чем взять конверт.

– Пусть история Петры никогда не забудется, потому что я думаю, что ее уже нет с нами. – Отто сглотнул, задумался на несколько мгновений и вытащил из кармана еще один конверт, на этот раз белый и чистый. – Я смогу раздобыть вам еще газет, но пока это все, что есть.

– Спасибо за то, что доверились мне, – сказала Ава, бережно принимая оба конверта.

– Спасибо за понимание, – кивнул Отто, встал и ушел, оставив после себя благоуханное облако серого дыма.

Искушение вытащить из сумочки письмо Отто и прочитать его на ходу было почти нестерпимым – его драгоценное для владельца содержание автоматически стало драгоценным и для Авы, – но она призвала на помощь терпение и не трогала письмо до следующего дня, когда оказалась в посольстве, в большом зале для совещаний.

В свое время в Библиотеке Конгресса через ее руки прошли многие важные и ценные издания: средневековый трактат тринадцатого века по медицине и целительным свойствам камней, написанный выцветшими чернилами по пожелтевшему, в коричневых пятнах, пергаменту; «Федералист» восемнадцатого века с изящной подписью Элизы Гамильтон наверху – этот сборник из своей личной коллекции Томас Джефферсон продал библиотеке после того, как пожар уничтожил часть фондов. Ава даже держала в руках хранящийся в библиотеке экземпляр гуттенберговской Библии.

И вот, с неменьшим почтением, она извлекла из конверта письмо Петры и положила его на стол перед собой.

«Драгоценный брат!

В настоящий момент я сижу на Вель д’Ив – спортивной арене, куда ты приезжал болеть за наших велосипедистов на Олимпийских играх пятнадцать лет назад. Стеклянный потолок покрасили в синий цвет, чтобы скрыть от бомбардировщиков, и в получающемся зеленом отсвете лица смотрятся жутко. Еще хуже то, что на дворе лето и печет солнце, и мы как под крышкой. Нас собираются держать здесь всех вместе – тысячи людей, которых они поймали, свезли сюда и набили, как скот в загон. Окна закрыты наглухо и не пропускают ни спасительный воздух снаружи, ни выпускают вонь изнутри. А воняет здесь ужасно. Туалеты или закрыты, или забиты, и дышать совершенно невозможно.

Я собиралась написать тебе только о нашем местоположении, но поскольку нашлись ручка и бумага, а впереди бесконечное ожидание, я испытываю побуждение рассказать тебе, как все эти годы развивались события в Париже и как мы оказались там, где находимся сейчас…»

В зал вошла Пегги с коробкой для ланча в руках и замерла на месте, увидев Аву.

– Ой, прости, я не знала, что здесь кто-то есть.

Ава махнула ей рукой, разрешая войти.

– Я не возражаю против твоего присутствия, если ты будешь держать еду подальше от документов, и особенно этих.

– Спасибо. – Пегги села на другом конце длинного стола и зашуршала пакетом. – А что у тебя там?

– Письмо. От французского инженера, с которым я недавно встретилась. Он бежал от нацистов, а это письмо написала его сестра. Она попала в облаву в Вель д’Ив, но умудрилась тайком передать ему это послание.

Пегги наклонилась вперед.

– И что там говорится?

Ава рассматривала бумагу, наклонный, неряшливый текст, лежащий в ярком свете аппарата микрофильмирования.

– Ужасные вещи об условиях, в которых их содержали, и благодарность судьбе, что брат уехал в Свободную зону.

Она продолжила читать историю бесчинств в отношении евреев – как им сначала запретили пользоваться радио, потом велосипедами и машинами, и наконец запретили работать. Петра описывала события в мучительных подробностях. И вот речь дошла до самой облавы:

«В здании находились и другие арестованные. Во дворе собрали несколько сотен человек, у каждого на одежду была нашита желтая звезда. Звезды, попавшие в плен к небу, на котором раньше они сияли так свободно. Это было такое зрелище, брат мой, такое зрелище, которого я не забуду до конца жизни. Испуганные родители, пытающиеся успокоить напуганных детей, люди, чьи пожитки увязаны в простыни вместо чемоданов, друзья, кричавшие, когда их разлучали и уводили неизвестно куда. Одна женщина спрыгнула вместе со своими двумя детьми с самой высокой трибуны. Не буду описывать, что я увидела в тот момент, но этот кошмар вырезан на изнанке моих век, и каждый раз, закрывая глаза, я вижу его снова».

После облавы их поместили на велодроме, где держали в течение четырех дней, без еды, с неработающими туалетами и единственным краном на несколько тысяч человек. И по мере того, как тянулось безнадежное ожидание, люди начали умирать.

Последние мрачные строки письма поразили Аву в самое сердце, и в груди все словно онемело, когда она читала полные обреченной покорности слова:

«Нам сказали, что нас отправят в лагеря, чтобы работать на Германию. Я не говорю этого вслух при Софи или Дэвиде, который очень старается храбриться ради нас всех, но не думаю, что нас везут в трудовые лагеря.

Здесь очень много детей – не только подростков с крепкими руками и ногами и неуемной энергией, хотя от нее сейчас никакого проку. Нет, здесь полно малышей, которые цепляются за юбки матерей и смотрят вокруг в немом ужасе. От них будет не больше толка, чем от инвалидов в колясках, но, возможно, немцы дадут им работу, где они смогут сидеть? Или, возможно, дети будут подносить какие-то мелкие детали на производстве? Но когда я думаю об этом, у меня сосет под ложечкой, как тогда, когда умер Ома. Не думаю…

Нет, я не могу доверить такие ужасы бумаге.

Я не знаю, куда мы отправляемся, но хочу сказать, что люблю тебя, мой милый брат».

Ава делала пояснения, пока читала письмо вслух. Пегги перестала есть и слушала с горячим вниманием.

– Это ужасно, – наконец тихо произнесла она.

Ава проглотила вставший в горле комок.

– Именно поэтому мы должны сохранить его так же, как и ту прессу, которую мы находим.

Пегги кивнула, рассеянно доела свой сэндвич и ушла.

В воцарившейся тишине Ава откинулась на спинку кресла и всматривалась в письмо, проникнувшись тем же благоговением, с которым на него смотрел Отто, и внезапно ее накрыло с головой осознание той мерзости, с которой они боролись. В ответ на это гнев вспыхнул в ней ослепительным, выжигающим все пламенем. Газеты могли прятать подобные истории в ворохе других статей, правительство могло преуменьшать творящиеся ужасы, люди могли закрывать на них глаза, но Ава никогда не ставила их под сомнение.