Маделин Мартин – Библиотечный шпион (страница 34)
Жан закрывал глаза ладонями, потом распахивал их, как ставни, широко улыбаясь, как фокусник на ярмарке. Сара сидела рядом, наблюдая за сыном, а тот внимательно следил за молодым человеком широко раскрытыми карими глазами, и каждый раз, когда Жан открывал лицо, губы мальчика едва заметно изгибались в осторожной улыбке.
Зрелище было и умильным, и душераздирающим. Война оставила след на всем Лионе, и малыши не стали исключением – безжалостная нацистская оккупация затоптала чудесные цветы детства.
– Я достала немного хлеба и банку сардин, – объявила Элейн. – И немного топинамбура и брюквы.
Ной сразу выпрямился, при упоминании еды мгновенно потеряв интерес к Жану.
Элейн передала свою корзинку Саре.
– Я также нашла для вас безопасное жилье. Хозяйка необщительная, но добрая, и дом уютный.
Сара кивнула в знак благодарности.
– И я всеми силами пытаюсь найти способ переправить вас в Америку, – понизив голос, добавила Элейн.
Сара прикрыла глаза, ее лицо заметно расслабилось, полное признательности. Ной потянул на себя корзинку за бортик, пытаясь разглядеть содержимое и чуть не вывалив его на пол. Сара понимающе рассмеялась, отодвинула корзинку, взяла сына на руки и унесла на кухню, провожаемая взглядами Элейн и Жана.
– Я бы однажды хотел завести детей, – мечтательно сказал Жан. – Жениться после войны.
– На некоей блондинке? – поддразнила его Элейн.
На юном лице Жана расцвел румянец.
– Я хочу помочь Саре и Ною, – Элейн сменила тон на серьезный, – им нужно попасть в Америку, чтобы воссоединиться с семьей. – Сомнения набежали на лицо Жана, как облака на солнце. Подобная невозможная затея требовала участия самого Господа Бога, и Элейн прекрасно это осознавала. – Сара уже два года не виделась с мужем.
– Многие женщины давно не видели своих мужей. – Голос Жана был мрачен, но полон сочувствия, как и взгляд ярких синих глаз.
– Да, но у нее все-таки есть шанс добраться туда, а не оставаться здесь и подвергаться риску, – возразила Элейн, сама удивившись разумности своих слов. – Возможно, я так рвусь им помочь из-за того, что сама разлучена с мужем.
Дверь склада скрипнула, открываясь, и внутрь проскользнула Жозетта. Даже с такого расстояния она казалась съежившейся, плечи она свела вперед, словно желая стать как можно более незаметной.
Элейн подошла ближе и с трудом подавила потрясенный возглас – ключицы Жозетты торчали в вырезе платья, как веточки, а золотой крестик висел на добрый дюйм ниже.
– Жозетта, ты чем-то переболела? – спросила Элейн, опасаясь обнять девушку, чтобы что-то не сломать ей.
Правый глаз Жозетты задергался в тике.
– Нет, – ответила она, пытаясь поднять уголки губ в неубедительной улыбке. Элейн воззрилась на нее в откровенном ужасе.
– Что с тобой случилось?
– Я в последнее время сильно нервничала. – Жозетта стиснула ручку корзинки, словно чтобы удержаться и не продолжить обгрызать и так изувеченные ногти.
– Может, небольшой перерыв…
– Нет! – отрезала Жозетта так громко, что перекрыла стук станка и привлекла внимание и Жана, и Марселя, и даже Антуана. Оглядев комнату, она покаянно опустила голову. – Моего соседа забрали прошлой ночью за укрывательство евреев. Их забрали вместе с ним, – прежним голосом пояснила Жозетта. – Каждый день нашего бездействия ведет к тому, что еще больше людей заберут в тюрьмы и трудовые лагеря.
Трудовые лагеря.
Эти слова неизменно бередили незаживающую рану в сердце Элейн, и ее захлестывало так старательно сдерживаемое беспокойство за мужа. Тем более что, несмотря на постоянные обещания Этьена раскопать какую-то информацию, вестей от Жозефа не приходило.
Слегка подрагивающими руками Жозетта вытащила из потайного отделения в корзинке какой-то конверт.
– Я должна передать его Марселю, потом возвращаюсь на квартиру к Николь.
Элейн кивнула и забрала конверт.
– Пожалуйста, береги себя, – попросила она. Жозетта кивнула, но судя по метнувшемуся в сторону взгляду, она не собиралась следовать этой просьбе. – И передавай Николь привет от меня. – Элейн осторожно обняла девушку, ощутив под серым пальто одни только хрупкие кости.
Жозетта направилась к выходу, а к Элейн подошел Марсель.
– И что ты думаешь на ее счет? – повторил он свой былой вопрос, но на этот раз Элейн не нашла сил отмолчаться.
– Я беспокоюсь за нее, – призналась она, передавая конверт Марселю. Тот взял его не глядя, провожая глазами Жозетту.
– Я тоже.
Элейн оставила его знакомиться с посланием, а сама направилась к автоматическому печатному станку, который жужжал, извергал отпечатанные листы, вращал механическими суставами и хватал металлическими руками. Мысли Элейн представляли примерно такую же картину – бесконечную круговерть беспокойства и озабоченности: по поводу Жозетты, чья душевная цельность разматывалась, как нитка, тянущаяся из старого свитера; по поводу Сары и Ноя, познавших горечь утраты и страх потери большего; по поводу Манон и пережитого ею горя; по поводу Жозефа и полной неосведомленности ни о месте его пребывания, ни о состоянии его здоровья.
Видимо, она так глубоко погрузилась в эти размышления, что не заметила, как в комнату вошел Этьен.
– Элейн. – Она вздрогнула, услышав чей-то голос так близко. Увидела покрасневший кончик носа Этьена, налитые кровью глаза. – Нам надо поговорить.
Страх, словно отзвук грома, прокатился по телу Элейн. Этьен повел ее к двери на террасу, через которую накануне на склад прошмыгнули Сара и Ной. Ноги у Элейн стали такими ватными, что она боялась упасть, не дойдя до террасы.
А снаружи стоял чудесный октябрьский день, солнце сияло в окружении пухлых белых облаков, и ни малейший ветерок не тревожил бодрящей свежести воздуха. В любое другое время Элейн оценила бы подобную красоту и погоду, но сейчас она думала только о том, что скажет Этьен и что это будет означать для Жозефа.
– Элейн. – Этьен стащил с головы видавшую виды шляпу и сжал пальцы на полях так, что побелели костяшки.
–
– Это по поводу Жозефа. – Этьен нахмурился в очевидном напряжении мысли, словно не мог подобрать нужные слова. Элейн кивком предложила ему продолжать, опасаясь говорить вслух, чтобы голос не подвел ее. Этьен испустил дрожащий вздох. – Мне так жаль, что я должен сообщить тебе подобные новости…
Сердце Элейн ухнуло куда-то вниз. Она затрясла головой и попятилась, не желая слушать дальше – ведь если она не услышит, то и не узнает, а если не узнает, то, значит, ничего и не случилось. Останется шанс, что Жозеф жив, останется капля надежды.
Этьен протянул к ней руку – он него несло застоялым сигаретным дымом и сожалением.
– Жозеф умер.
Налетел порыв ледяного ветра, и янтарные листья платана зашуршали и заскрипели друг о дружку. Элейн стиснула руку в кулак и подняла голову, глядя на длинные ветви на фоне неба – летняя зелень покрылась осенним золотом, времена года сменили друг друга и будут сменять в бесконечной круговерти, но для Жозефа все остановилась. Он больше не увидит великолепия мира, переливающегося миллионами цветов, не ощутит, как жара сменяется прохладой, а на место холода приходит тепло.
Он больше не обнимет ее за плечи, чтобы не потерять в толпе, не приготовит ей кофе, пока она нежится утром в постели.
Как часто, в минуты уютной совместной тишины, его взгляд устремлялся куда-то вдаль, и – Элейн могла поклясться в этом – в его голове начинали вращаться шестеренки и переключаться рычаги, занятые анализом какой-то проблемы. Никогда больше она не увидит этого сосредоточенного взгляда ученого, не узнает, какую теорему мирового значения он решает.
Он был светочем знания – и вот в единый миг этот блестящий ум погас, как факел, не оставив после себя даже клуба дыма. Оставив Элейн одно-единственное – разбитое сердце…
– Элейн, – хрипло произнес Этьен, – мне так жаль.
Элейн взглянула на него – горе проложило глубокие складки на его изможденном лице, плечи согнулись под тяжестью поражения, перед ней стоял солдат, потерявший своего товарища. Но в этот миг, когда боль утраты выжигала ее изнутри, а грудь сжимало так, что каждый вздох давался с трудом, Элейн не находила сочувствия к Этьену. Ведь это он давным-давно не оправдал ее доверия и не вытащил Жозефа из тюрьмы Монлюк.
– Ему передали мое письмо? – Гнев заточил ее слова, как кинжалы.
Беспомощное выражение на лице Этьена надорвало ее душу еще сильнее.
– У меня нет способа выяснить, получил ли он твою записку. Могу сказать только, что я использовал все связи и способы, чтобы этого добиться.
Слова обладали силой.
Элейн извлекла этот урок из их последней роковой ссоры с Жозефом, когда с болью в сердце поняла, что произнесенные слова уже нельзя взять обратно и что той боли, которую они причинили, извинениями не исправить. И она не повторит эту ошибку, хотя обвинения подступали у нее к горлу, как желчь.
Этьен не сделал для Жозефа все, что мог. Пока Вернер избивал Жозефа, Этьен разгуливал на свободе. Он бросил лучшего друга на верную смерть.
От горечи этого осознания Элейн едва не задохнулась. Но пусть она и не предъявит Этьену таких тяжких обвинений, прощения от нее ему не дождаться.
Вместо этого Элейн повернулась к Этьену спиной и вернулась на склад. Тело у нее онемело, а сердце пылало, но каким-то образом она сдержала слезы. Глубоко в душе она отчетливо сознавала, что, когда слезы придут, это будет похоже на прорвавшуюся плотину, и этот неуправляемый поток она не сможет остановить.