Маделин Мартин – Библиотечный шпион (страница 27)

– Прошу прощения, при звуке немецкой речи меня все еще потряхивает.

Ава кивнула. Ей, конечно, никогда до конца не понять переживаний Ламана, но она знала, как может измениться отношение к языку.

– Мой отец бегло говорил по-немецки. И по-французски, – улыбнулась она. – И при звуке немецкой речи я раньше вспоминала о нем.

– А теперь немецкий язык осквернен, – закончил Ламан за нее.

– Верно.

У столика возник официант и заменил бокал Ламана, протянув новый на блестящем серебряном подносе. Ламан сделал большой глоток и заметно расслабился.

– Я много часов провел, наслаждаясь творчеством Гете, но теперь обнаружил, что способен выносить его только на французском. А жаль, поскольку перевод никогда не сравнится с оригиналом.

– Я совершенно не удивлена, что вы поклонник Гете, – призналась Ава, допила свое вино и поймала взгляд Джеймса с другого конца зала – им пора было уходить. И пора собраться с духом и сообщить Ламану неутешительные новости.

– Я должна признаться, что пыталась получить для вас визу в американском посольстве. – Она уставилась в пустой бокал, на дне которого еще оставалась красная, как кровь, капля вина. – Но безуспешно.

Ламан удивленно заморгал.

– Но мне и в голову не пришло бы просить вас об этом.

– Я знаю. – Ава поставила свой бокал на столик между их стульями. – Но все равно попыталась.

И пыталась до сих пор, чтобы хоть как-то отблагодарить Ламана за то, что он снабжал ее иностранной прессой. Все ее усилия оказались тщетны. Сначала Пегги предупредила, что это бесполезно, потом осадил один из вице-консулов, а затем отказал и знакомый в Вашингтоне, которого она знала через своих бывших соседок.

– Я не хотела, чтобы вы думали, что я ничего не предприняла, – тихо сказала Ава. – Пусть из этого ничего и не вышло.

Мимо мелькнул очередной официант, и ее бокал исчез, как по волшебству.

Ламан окинул ее долгим задумчивым взглядом.

– Любой добрый поступок, сколь бы незначителен он ни был, не совершен напрасно, – процитировал он Эзопа.

– Мой отец тоже часто произносил эту фразу.

– Тогда он бы гордился вами. – Ламан накрыл руку Авы своей, его пальцы были ледяными от того, что крепко сжимали бокал. – Вам суждено совершить великие дела.

И хотя эти слова согрели ее, они добавили еще один камень к грузу ожиданий, который и так казался Аве неподъемным. За все эти месяцы в Лиссабоне она помогла беженцам только тем, что купила несколько книжек для детей. Дэниел по-прежнему находился в опасности, она так и не смогла найти соседа, арестованного ПНЗГ, по-прежнему шла война, и она не смогла заполучить для Ламана такую малость, как американская виза.

Она подвела их всех.

Чувство собственной беспомощности не отпускало Аву в последующие месяцы, пока осень не дохнула прохладой, а октябрь не покрыл листву червонным золотом. Именно тогда Ава получила два письма: одно от Дэниела, короткое и теплое, на грани допущенного цензурой, сформулированное так, чтобы дойти, а не раскрыть душу. Второе подсунули под дверь квартиры, и оказалось, что оно от Ламана, с которым Ава не виделась несколько недель.

«Я наконец не только получил американскую визу, но и отплываю уже завтра. Поэтому последний вечер в Лиссабоне я бы хотел провести с дорогими людьми, которых мне подарил этот город».

Эти строки наполнили Аву чистейшей радостью. Ламан смог преодолеть все препятствия на своем пути и переступил заветную черту ожидания – более чем достойный повод отпраздновать.

Вот так и получилось, что вскоре они с Джеймсом оказались в старейшем из районов Лиссабона – Алфаме. Над их головами в чернильно-черном небе с россыпью звезд висела яркая полная луна, позади остались широкие, строго расчерченные улицы и архитектура в стиле помбалино, а здесь кругом расстилался лабиринт извилистых улочек, лестниц и крутых подъемов, не изменившийся со Средних веков.

Этому району (одному из немногих) повезло пережить роковой ноябрьский день 1755 года, когда землетрясение разрушило большую часть города. Но трагедия на этом не закончилась – приливная волна поднялась по реке Тахо и смыла другую часть Лиссабона, но, словно этого оказалось недостаточно, от свечей и фонарей занялись пожары, уничтожившие то, что устояло перед дрожью земли и натиском воды. Катастрофа случилась единомоментно, унеся несколько десятков тысяч жизней. Новости о ней разнеслись по всему миру, глубоко тронув Вольтера, который не только включил описание этой трагедии в повесть о Кандиде, но и сочинил целую поэму, оплакивая погибший город. И хотя каким-то чудом Алфама уцелела, с тех давних дней на некоторых зданиях остались стяжки, напоминавшие швы, наложенные на рваные раны.

Джеймс прокладывал путь через запутанный лабиринт улиц с вызывающей восхищение уверенностью. Здешние дома насчитывали от трех до пяти этажей, их пастельные фасады были испещрены окнами со ставнями, в которых виднелись болтающие друг с другом соседи, временами на расстоянии всего вытянутой руки. По улицам разливался аромат домашней еды – жареных сосисок и запеченных на гриле, с дымком, морепродуктов. От этих соблазнительных запахов у Авы потекли слюнки, тем более что, следуя указаниям хозяина приема, в путь они отправились голодными.

Осторожно спускаясь по крутой лестничке, ведущей к осыпающемуся зданию, Ава заметила у ее подножия Ламана и рядом с ним мужчину помладше, с располагающей улыбкой и одетого не в пошитый на заказ костюм, как Ламан и Джеймс, а в простую рубашку и просторные брюки. Несмотря на юность, лицо у него было изможденным и одутловатым.

– Позвольте представить – Итан Уильямс, – произнес Ламан. – Он работает на Американский еврейский распределительный комитет.

– Или попросту «Джойнт», – добавил Итан, протягивая руку, которую Ава крепко пожала, заслужив одобрительный кивок нового знакомого.

– Итан плотно сотрудничает с беженцами и может посодействовать в поиске газет, которыми до сих пор вас снабжал я, – продолжал Ламан. – Посему я счел своей первейшей обязанностью перед отбытием познакомить вас. – Он положил руку на плечо Итану и сжал его почти с отеческой нежностью. – Итан внес решающий вклад в сбор материалов, которые я передавал вам, а также в успешное получение мной американской визы.

– С вашей стороны было очень любезно оказать содействие Ламану, – улыбнулась Ава новому знакомому, с трудом справившись с переполнявшими ее эмоциями – не только печалью от сознания, что вскоре они расстанутся навсегда, но и радостью от того, что ему наконец удалось вырваться на свободу.

Итан кивнул.

– Я всегда рад помочь.

Ламан просиял, обводя их всех взглядом.

– Скольким драгоценным для меня людям эта страна дала приют, в то время как мои соотечественники пытались меня депортировать. Мне выпала редкая удача – вкусить щедрот Португалии, увидеть ее красоту, насладиться ее искусством, ощутить ее дружелюбие. И последний вечер здесь я хочу разделить с теми, кто мне дорог.

Ламану действительно повезло. Не только потому, что огромное состояние позволило ему ждать заветного дня в комфорте, но и потому, что природа наделила его ценным даром смотреть на мир как на чудо, как на гору конфет, где за каждой оберткой скрывается изысканное лакомство.

– А теперь поспешим, а то пропустим следующее выступление. – Он жестом пригласил своих спутников внутрь.

Интерьер здания не соответствовал его бедственному внешнему состоянию – здесь стояли тяжелые деревянные столы и стулья с сиденьями, обитыми мягкой красной тканью, а сводчатый потолок демонстрировал полосатую кирпичную кладку, к которой Ава уже привыкла за проведенное в Португалии время.

– Фаду, – благоговейно пояснил Ламан.

До сих пор Ава уходила со званых вечеров слишком рано, чтобы успеть насладиться музыкой, но она знала, что такое фаду – полные печали песни, характерные именно для Лиссабона, о тяжкой доле бедняков, о страдании и утратах. Первые упоминания фаду относились как раз ко временам после того самого землетрясения, когда город только начал отстраиваться заново.

Им незамедлительно подали по бокалу зеленого вина – шипучего золотого напитка, который производят на севере Португалии и пьют до того, как оно успевает созреть. К нему подали несколько видов жареной рыбы и осьминогов, а также нечто, похожее на колбасу, согнутую в виде подковы.

– Ни грамма свинины. – Ламан поднял вверх указательный палец таким же жестом, как преподаватель философии в институте Пратта. – Это алхейра. – Он взял приборы и разрезал колбасу. – Видите – мясо птицы со специями и добавлением хлеба, а выглядит как свинина. Слышали о таком блюде?

Джеймс тоже взглянул на Аву, видимо ожидая, как обычно, подробностей из ее обширного багажа знаний, но на этот раз Аве нечего было сказать.

– Нет, я не слышала об алхейре, – честно призналась она.

Ламан веско кивнул, как всегда, когда он упоминал что-то, о чем Ава еще не успела узнать самостоятельно.

– Португалия не первый раз в истории принимает поток евреев, вынужденных бежать с обжитых мест, чтобы спастись от преследования. В конце пятнадцатого века наш народ прибыл сюда в поисках убежища, но португальский король хотел жениться на испанской принцессе, и поэтому, чтобы угодить Испании, продолжал преследовать евреев. – Ава кивнула, давая понять, что знакома с этой ужасной страницей истории. – Свиная колбаса всегда была популярна в Португалии и, к сожалению, легко помогала вычислить евреев. Так и появилась алхейра – ее можно было приготовить в общественной коптильне и съесть прилюдно, не привлекая внимания. Не правда ли, гениально?