Ма. Лернер – Перекрестки Берии (страница 28)

- Разрешите?

Человек в кабинете больше всего был похож на ушлого хуторянина. Крепкий с хитрым взглядом и красной физиономией крепко пьющего пролетария.

- В чем дело? - на эстонском потребовал полковник. - Почему без разрешения входишь?

- Капитан Воронович, - становясь по стойке смирно, - представляюсь по поводу назначения старшим оперуполномоченным.

По такому случаю он был в форме. Правда, награды решил не надевать и пришел хоть и практически новом, поскольку носил исключительно по праздникам, но не парадном.

- А, - после паузы, сказал Тумме. - Помню.

Неизвестно что подразумевал, возможно все ту же историю с убийцей.

- Был приказ, - он принялся перебирать бумаги на столе с видом мученика. У Студилина имелась секретарша, не смотря на более низкое звание и должность. Да и кабинет побольше размером. Похоже, все-таки понижение, по всем параметрам.

Полковник нашел нечто, пробежал глазами и хмыкнул.

- Ну что ж, будем работать вместе.

Удивительно, но на обоих языках говорил с заметным акцентом. Оказывается и такое случается. Видать из приехавших после установления советской власти, а не местный.

- Наша задача, - тоном политрука произнес новый начальник, - охранять труд и мирную жизнь советских граждан. И не важно, насколько серьезное происшествие. Задача угрозыска найти и обезвредить преступников. Их накажут по советскому закону!

Воронович осознал, насколько он влип. Официально звучало тебя переводят 'на усиление', причем ему припомнили доклад о паршивом уровне работы в милиции. Давай, отвечай за свои слова. В недрах МВД бывших работников НКВД ненавидели. И за прошлое, когда сажали и вычищали пачками, и за нынешнее подчиненное состояние. Про него наверняка пойдет слушок, что прислан для контроля. В переводе, следить за происходящим в отделе. Ладно еще отыграться попытаются, давно не мальчик и кое-что повидал, но если все станут разговаривать в подобном тоне, он точно не выдержит.

- В нашей работе не существует маленьких и больших, важных и не интересных случаев. Все должно расследоваться максимально быстро и тщательно. Ведь что нам говорил товарищ Дзержинский? Холодный ум, горячее сердце и чистые руки!

Там не про голову было? - подумал Воронович, воздерживаясь от исправления ошибки начальника. Какая разница. По смыслу ничуть не отличается от висевшей на стене в любом юридическом учреждении цитаты.

- Нашим операм приходится заниматься всеми категориями уголовных дел. Кражи, хулиганство, грабежи, даже ДТП и пожары. Людей нет, а ваши, - с внезапно прорвавшимся негодованием, - ручки пачкать не желают. Пройдем, - выдержав паузу и убедившись в отсутствии реплик, приказным тоном позвал полковник.

Далеко они не ходили. Буквально до соседней двери, причем распахнул ее Тумме ногой. Комната намного больше и в ней пять столов. Три заняты. Двоим сидящим чуток за двадцать и оба в старой форме без погон, как ходят нынче через одного. Служили в армии, причем не офицеры. Потом в милицию пошли. Скорее всего, местные. Внешность соответствующая, звание лейтенантское, больше не положено. Третий был примечательной личностью. С ним познакомился еще в сорок седьмом. Яллак Ааду работал по уголовному миру всю жизнь и прекрасно его знал. Ему уже за семьдесят и служил в криминальной полиции при царизме, затем при Эстонской республике, при советской власти до прихода немцев в милиции. Видать проверку прошел, поскольку не трогали. Неизвестно по какой причине оказался на корабле при эвакуации и остался в Ленинграде на время блокады в тамошних правоохранительных органах, в качестве мобилизованного. Поскольку с нацистами не сотрудничал, а совсем наоборот, при возвращении в родные места был принят моментально на службу, несмотря на возраст. Опытных работников в 45м не имелось совсем.

- Где Лембит? - недовольно потребовал полковник на эстонском.

- Со вчерашнего пожара отсыпается, - ответил один из молодых.

Похоже слова в кабинете раньше оказались не банальной оговоркой.

- А кто работать станет? А, - произнес, переходя на русский, - это капитан Воронович. Новый старший опер отдела. Прошу любить и жаловать, а также всячески помогать на первых порах. Ясно?

- Так точно, - нестройно ответили в три голоса.

Видимо Тумме посчитал задачу выполненной. Повернулся и вышел. Следом за ним, переглянувшись, отправились двое молодых. Якобы курить, хотя в кабинете и без того дым висит. До сих пор не стеснялись. Наверняка решили обменяться впечатлениями без его ушей.

- Заместитель и старший оперуполномоченный, - сказал, высохший до состояния мумии старик с цепкими глазами, - это прекрасно. Вот это будет твой стол, показал на угловой. На, - и он кинул на стол папку, - послезавтра сроки подходят, а у меня куча других.

Воронович открыл картонную обложку. Внутри оказалось всего парочка бумаг. Два протокола и анонимка. Комсомолка Тынупярту, - о господи, язык сломаешь, - сообщалось в доносе, нагулялась с парнями до брюха. Но рожать не стала, а сделала криминальный аборт.

Еще в 36м подобного рода операции были запрещены, кроме как по медицинским показателям. Ну, была милая оговорка про тяжелое положение, но для этого требовалось решение специальной комиссии. Это занимало время и они ходили с поверками, после чего все в курсе. Или из-за изнасилования. Еще лучше, чтоб соседи знали. Практически невозможно получить разрешение, не дав взятку. Проще уж заплатить за избавление нежелательного ребенка. Тише и спокойней.

Фактически, кроме штрафа, таким ничего не грозило. А вот врачу могли дать три года. Найти не так просто. Риск большой. Обращались к кому угодно от повитух до бабок. В результате молодые дурищи неоднократно гибли или получали внутренние необратимые повреждения. Потом и хотят рожать, да не получается. Но было еще худшее. Рожали, а потом убивали или просто выкидывали младенцев. А это уже статья. Не приходилось прежде таким заниматься, но слышал, поскольку по статистике каждое четвертое убийство именно младенцев. Не звери какие. Обычные бабы. Денег на аборт не нашли или поздно спохватились. А ребенок им без надобности. В общежитии запрещено или того пуще, в одной комнате вшестером живут. Только орущей по ночам добавки на жилплощадь и не хватает до полного счастья.

Комсомолка Тынупярту отрицать совсем даже не пыталась. Умная. Проверить раз плюнуть. Найдутся, готовые заложить. Один или одна уже исполнили долг, написав куда следует. Можно не сомневаться или отвергнутый парень, или соседка по общаге. Вот с этими он бы с удовольствием побеседовал. Найти не особо сложно. Образцы почерка у ближайших связей изъять под удобным предлогом простейший вариант. Но в дальнейшем уперлась. Короткая послевоенная любовь, когда парней почти нет. Не удивительно, если морячок с базы. Потом то ли не выпускают в увольнительную, то ли в походе по океанам и волнам. А время идет и живот растет. Вот и пошла избавляться.

Первый допрос уперто трындит 'упала случайно'. Всерьез надавить, куда денется. Это ж не ученые урки в полной отрицаловке или бандиты из леса, которым терять нечего и все одно дадут четвертной , раз уж высшую меру отменили. Эта не из тех. Зарыдает, если наорать и пообещать семь бочек арестантов и все выложит. И выгонят ее из комсомола после этого, а на работе станут показывать пальцами и всякое мужское отребье цепляться. Кому это надо? Мне? Государству? Dura lex sed lex, - как говорил когда-то лектор. Закон суров, но это закон.

В идеале так, начиная писать повестку, подумал Иван. А в жизни посмотрю на нее лично. Если не отпетая курва, а нормальная девчонка так и запишем - случайность. Но абортмахера должна сдать. Не под протокол, лично мне. А там будет видно. Может и имеет смысл посадить мастера, но не портить жизнь Фриде Тынупярт. Вряд ли вторично сделает такую глупость. Попугаю всерьез на прощанье, чтоб запомнила и про анонимку скажу. Пусть думает и лишний раз языком перед подругами не метет.

- Ты энтот... слетофатель? - потребовала без стука ворвавшаяся женщина.

- Я, а в чем дело?

- Ма эй саа ару, - 'не понимаю', ответила она.

Лицо у нее было крестьянское, обветренное и с морщинами, хотя возрастом не особо старше тридцати. А вот одежда неуловимо городская. Воронович и сам бы не смог объяснить разницу. За редким исключением никто слякотной зимой в красивых шубках не разгуливал. В основном это жены больших начальников и офицеров в серьезных званиях. Все остальные сливались в одну серую массу. Но нечто внутри четко различало двух баб в похожих ватниках. По обуви, платью и рукам. Крестьянки значительно быстрее старели, хотя работа, к примеру, на консервном заводе тоже не самая приятная. Таких сразу узнаешь по вечным порезам на пальцах.

- Jah, - да.

Тут она затрещала на эстонском со страшной скоростью и смысл полностью исчез.

- Aeglaselt, - попросил, размышляя будет это по-ихнему 'медленно' или 'вяло'.

Теперь принялась говорить громко, как с глухим. Воронович покосился на Яллака. Тот изображал бурную деятельность, нечто чиркая в бумагах. Помогать явно не собирался. Просить его желание напрочь пропало. Начал переспрашивать и уточнять. Через несколько минут дошло о чем речь.

- Нет, - сказал на эстонском, - стараясь употреблять максимально простые слова. - Не ко мне. Бельем с улицы уголовный розыск не занимается. К участковому.