М.Эль – Хрустальная ложь (страница 18)

Но он видел и то, что скрывалось за маской.

Однажды вечером, когда она готовила себе ужин (что-то простое, но явно изысканное), она включила музыку. Тот самый, старый, хриплый блюз. И она начала танцевать. Не так, как на складе, с друзьями, а для себя. Это был танец усталости и освобождения. Она двигалась плавно, но с силой, сбрасывая напряжение дня. Футболка отца, которую она носила дома, задиралась при движениях, открывая вид на тонкую, но сильную фигуру. Виктор не мог оторвать глаз. В её движениях была дикая, необузданная грация, которую она тщательно скрывала от мира.

Он видел, как она разговаривает с кузиной. В этот момент Лилит сидела на полу, прислонившись к дивану, и держала телефон. Её лицо, обычно строгое, смягчалось. Он слышал, как она смеётся — громко, искренне, так, как он слышал в том кафе.

— Да, Лу, он просто невыносим! — говорила она, и её глаза блестели. — Он думает, что может меня контролировать!

Виктор усмехнулся, откидываясь в кресле. Он мог. И он контролировал. Он знал её расписание, её привычки, её слабости. Он знал, как она пьёт кофе (горький, всегда), как она читает (подчёркивая карандашом), и как она расслабляется (танцуя в одиночестве).

Он видел, как она искала что-то на прикроватной тумбочке, хмурясь, ища то самое кольцо. Он знал, что она его не найдёт.

Виктор чувствовал себя одновременно мерзко и чертовски хорошо. Он вторгся в её личное пространство, но это было единственным способом приблизиться к этой женщине, которая была так близка физически (всего в пяти кварталах), но так далека эмоционально. Она думала, что сбежала от него, но на самом деле, она переселилась в его золотую клетку.

И он ждал. Ждал идеального момента, чтобы вернуть ей кольцо и посмотреть в её глаза, когда она поймёт, что всё это время он наблюдал.

...

Он следил. И Лилит чувствовала его. Нежное покалывание на коже, шепот в затылке, ощущение, что чьи-то невидимые пальцы оглаживают кончики ее нервов. Это был не страх, нет. Это была жгучая, почти яростная осведомленность о его присутствии, которая проникала под кожу и пускала корни в ее сознании.

На улицах, среди мельтешащих лиц и гула города, она чувствовала его взгляд, обжигающий, как прикосновение к раскаленному металлу. В толпе, где каждый шаг был чужим, его тень скользила рядом, улавливая ритм ее дыхания. Даже в уютном кафе, когда она пила свой утренний кофе, аромат свежесваренного напитка не мог заглушить терпкого привкуса ожидания, оседающего на языке. Он был там, невидимый, но осязаемый, словно часть ее собственного кровотока, раздражающий, но неоспоримый. Ее инстинкты, закалённые годами рядом с Адель, в мире, где каждая тень могла скрывать нож, не подводили. Она знала эту игру, и знала того, кто ее вел.

Однажды, на парковке у суда, среди мертвого бетона и гулкого эха шагов, она остановилась. Ее каблуки гулко отстучали по асфальту, создавая ритм, который, она знала, он услышит. Она медленно повернулась, не к нему, а к пустому пространству, откуда, она знала, он наблюдал. Ее голос, низкий и до странного спокойный, разрезал тишину, как отточенный клинок:

— Ещё шаг, Энгель, — прозвучало эхом, — и мои ребята превратят тебя в фарш. Медленно и болезненно. Ты же знаешь, как я люблю точность.

Из тени, которая, казалось, обрела форму и вес, раздался его смех — низкий, бархатный рокот, слишком интимный, слишком близкий, чтобы быть случайным. Он словно скользнул под кожу, обволакивая, раздражая.

— Какая забота, Лилит. — Его голос был маслом и ядом, сладким и смертоносным. — Значит, ты всё же обо мне думаешь?

Она закатила глаза, не скрывая своего раздражения, но в ее жесте была и привычная усталость от этой вечной игры. Достала тонкую сигарету, щелкнула зажигалкой, вдыхая дым с наслаждением, оттягивая момент, когда ее слова разрежут его самодовольство. И, не оборачиваясь, бросила через плечо, выпуская тонкую струйку дыма:

— Думаю, как быстро тебя похоронят. И сколько денег я сэкономлю на венках.

— Тогда я счастлив умереть от твоих рук, — промурлыкал он, и в его голосе прозвучало нечто, что заставило по телу Лилит пробежать мурашки — не страх, а то самое жгучее, опасное предвкушение. В его желании было нечто извращенно-романтичное, что она ненавидела и с чем боролась внутри себя.

— Не льсти себе, Энгель, — она выпустила дым, наблюдая, как он тает в холодном воздухе. Ее слова были тверды, как камень, и холодны, как лед. — Я не из тех, кто хоронит. Я из тех, кто оставляет умирать. Медленно. Чтобы ты успел осознать каждую ошибку, каждую боль, каждый вздох, который станет последним.

Тишина. На этот раз более глубокая, более насыщенная. Казалось, воздух вокруг них сгустился, заряженный невысказанными угрозами и скрытыми желаниями.

Потом шаги. Размеренные, властные, звучащие так, будто он неспешно прогуливается по своей собственной территории.

Виктор вышел из-за массивной бетонной колонны, и ее взгляд скользнул по нему, фиксируя каждую деталь. Всё тот же — платиновые волосы, слишком светлые для его темной натуры, развевались на едва ощутимом ветру; темный плащ, словно сотканный из самой тени, окутывал его высокую, идеально сложенную фигуру; и этот ленивый взгляд, который всегда таил в себе древнюю, хищную остроту, что заставляла кровь Лилит бежать быстрее — то ли от ярости, то ли от странного, запретного предвкушения. Его губы изогнулись в тонкой, самодовольной улыбке.

— Любишь играть в угрозы, Лилит? — Его глаза, цвета чистого льда, впились в ее.

— Нет, — она наконец повернулась к нему, медленно, демонстративно, позволяя ему рассмотреть холодный огонь в ее собственных глазах. — Люблю выигрывать. И ты это знаешь

Обычно офис Лилит Рихтер был царством порядка и холодной, отточенной логики. Острые углы мебели, блестящий полированный стол, стопки документов, расположенные с математической точностью. Но однажды эта идеальная геометрия была нарушена вихрем по имени Селины, которая ворвалась без стука, держа в руках нечто неопределенное, скулящее и грязное.

— Лилит! — Селин задыхалась, ее обычно идеально уложенные волосы разметались. — Ты только посмотри! Он же умрёт, если оставить!

Лилит, оторвавшись от очередного сложного дела, подняла взгляд. Ее брови, обычно сведенные в хмурую складку сосредоточенности, изогнулись в выражении глубокого отвращения. В руках подруги был не что иное, как крошечный, изможденный котенок. Он был грязным, его мех слипся от уличной жижи, а крохотное тельце дрожало, как осиновый лист, издавая жалкие, прерывающиеся писки. От него пахло сыростью и бедой.

— Я не занимаюсь приютами, Лин, — голос Лилит был ледяным, а в ее глазах читалось обещание серьезных последствий за это вторжение.

— Но ты юрист! — голос девушки сорвался на отчаянный визг. — Помоги ему хоть немного! Ты же можешь!

— Я адвокат, — Лилит медленно отложила ручку, скрестив пальцы на столе, ее поза излучала неприступность. — А не ветеринар. И уж тем более не служба спасения для бродячих животных. Забери его.

Селина, однако, обладала своим особым видом упрямства, и это упрямство было нацелено прямо на слабые, тщательно скрываемые места в броне Лилит. Она просто смотрела на нее, держа дрожащего котенка так, что его немой, умоляющий взгляд был обращен прямо на Рихтер. Это была молчаливая битва воль, и, к своему собственному ужасу, Лилит чувствовала, как в ее идеально выстроенной защите появляется микроскопическая трещина.

Через час, после серии глубоких вздохов и громогласных проклятий, которые, казалось, должны были распугать всех бездомных животных в радиусе километра, Лилит Рихтер сидела на своем дорогом кожаном кресле. На ее коленях, завернутый в полотенце, которое Селин каким-то чудом нашла в ее идеально чистом кабинете, лежал тот самый котенок. Его крошечная, исхудавшая головка была запрокинута, пока Лилит, держа пипетку, осторожно вливала в него теплое молоко. Ее обычно сильные, властные пальцы, привыкшие держать контракты и оружие, двигались с неожиданной, почти пугающей для нее самой нежностью. Каждое движение было неуклюжим, но старательным.

— Не вздумай никому рассказывать об этом, — пробурчала она, не отрывая взгляда от котенка, который наконец-то начал слизывать молоко, его маленький язычок работал с отчаянной энергией. Голос Лилит был низким и угрожающим, но в нем прозвучала странная нотка, которую Селина сразу же уловила.

— Конечно. — девушка не могла сдержать ехидной улыбки, стоя в дверном проеме. В руках она держала телефон, и Лилит заметила, что яркий экран светится, а маленькая красная точка мигает. — Никто и никогда не узнает, что железная мисс Рихтер тайно спасает бездомных котов. Особенно если я сниму это и никому не покажу.

Лилит подняла на нее взгляд, ее глаза сузились, но на губах, обычно сжатых в жесткую линию, мелькнула тихая, почти незаметная улыбка. Это была та улыбка, которую видели лишь немногие, и всегда в моменты ее предельной уязвимости.

— Пришлешь кому-нибудь — я тебя засужу, — сказала она, и в ее голосе было столько же предупреждения, сколько и странного, нового чувства.

Кот остался. Его назвали Лекс, в честь латинского слова «закон» — иронично, учитывая его хаотичное появление в упорядоченной жизни Лилит. Он быстро освоился в ее кабинете, превратив один из самых нижних ящиков для документов в свою личную крепость, а по ночам он сворачивался у нее на груди.