М. Джеймс – Порочный грешник (страница 18)

Мне не нужно было ничего говорить. Мне не нужно было делать ставку на то, что он уйдёт, что он сбежит от ответственности.

Вместо этого он решил, что, войдя в меня, он сделал меня своей.

Из ванной тоже не выбраться. Там есть только маленькое окошко, но оно слишком высоко и слишком маленькое. Ни панелей доступа, ни удобных вентиляционных отверстий, как в фильмах. Только дорогой мрамор и светильники, которые, вероятно, стоят больше, чем я зарабатываю за год. Здесь всё безумно роскошно, это демонстрация богатства, и мне неуютно находиться здесь. Мне здесь не место.

Моё место в моём старом доме со скрипучими трубами и стёганым одеялом, которое мама сшила мне на кровать. На моей крошечной кухне с пожелтевшим линолеумом, который я не хочу менять, потому что сама помогала родителям его выбирать, когда была ребёнком. В гараже, с которым я никак не могу расстаться, который с трудом продолжаю содержать, а теперь...

У меня перехватывает дыхание, и я возвращаюсь в спальню, оглядываю её, чтобы не расплакаться.

Сама спальня больше, чем вся моя гостиная дома. Здесь стоит кровать размера «кинг-сайз» с белоснежным постельным бельём и стёганым одеялом из серой тафты, элегантная мебель, которая выглядит так, будто сошла со страниц журнала, и картины на стенах, которые, вероятно, стоят целое состояние. Здесь красиво, холодно и совершенно безлико, как в номере дорогого отеля. Готова поспорить на деньги, которых у меня нет, что это место оформлял дизайнер интерьеров, а не Цезарь. Скорее всего, он не принимал никакого участия в оформлении.

Это удивительно красивая и очень дорогая клетка.

Я измотана и должна бы лечь спать, но я слишком взвинчена. К тому же мне кажется, что забраться в эту огромную кровать и уснуть здесь, это уступка, как будто я признаю его победу. Вместо этого я снова обыскиваю всю комнату в поисках пути к отступлению, а затем чего-нибудь, что можно использовать в качестве оружия. Здесь нет ни телефона, ни чего-то действительно полезного. Я могла бы швырнуть в него тяжёлую лампу, и, скорее всего, так и сделаю, но больше мне нечем его ударить. Вешалки в шкафу пристёгнуты, как в отелях.

Всё это место похоже на отель, причём более роскошный, чем все те, в которых я когда-либо останавливалась, и мне здесь неуютнее, чем я могла себе представить.

К рассвету я вымоталась и не приблизилась к свободе ни на шаг. Но я не сдамся. Я никогда не сдамся.

Я не позволю ему победить.

Я лежу на полу у окна и смотрю, как рассвет окрашивает небо в розовые и золотые тона, когда слышу, как поворачивается ключ в замке. Всё моё тело напрягается, каждая мышца сжимается, как пружина, когда в комнату входит Цезарь.

И моё предательское сердце замирает при виде него.

На нём тёмно-серые спортивные штаны, на ткани которых виден контур его члена, толстого даже в расслабленном состоянии, с неровными краями из-за пирсинга. Я сжимаю губы, чтобы не облизывать их, вспоминая, каково это — ощущать его член у себя во рту.

Спортивные штаны низко сидят на бёдрах, обнажая полоску подтянутого живота и тёмные волосы между штанами и чёрной футболкой, которая облегает все его мышцы. На его руках видны чернила, и я отвожу взгляд, не желая пытаться разглядеть его татуировки и в итоге пялиться на них.

Под глазами у него небольшие тени, как будто он тоже плохо спал, но в остальном он выглядит нормально. Его волосы влажные, зачёсаны назад и вьются у шеи. Я с трудом сглатываю, чувствуя, как пересыхает во рту.

Такому мужчине нельзя позволять выглядеть так. Это несправедливо.

Цезарь ставит поднос, который держит в руках, на комод, и, нахмурившись, смотрит на меня.

— Ты не выглядишь выспавшейся. — Его взгляд падает на идеально заправленную кровать.

— Это потому, что я не спала. — Вызывающе смотрю на него.

Он выдыхает, потирает затылок и устало смотрит на меня.

— Бриджит, тебе нужно отдохнуть.

— Отвали, — мило улыбаюсь я ему, и он подталкивает ко мне поднос.

— Я принёс завтрак. Поешь, а потом вздремни. По-настоящему вздремни. Тебе нужны еда и сон...

У меня слюнки текут от запаха еды. Там точно есть бекон, апельсиновый сок и что-то вроде сладкой липкой выпечки. Кажется, ещё и яйца. В животе предательски урчит, напоминая, что я ничего не ела с тех пор, как вчера вечером съела спагетти на ужин.

— Иди к чёрту, — говорю я ему, не вставая с пола.

Его губы дёргаются, а лицо выражает раздражение.

— Я подумал, что ты, наверное, голодна. Сейчас важно, чтобы ты регулярно ела, ради ребёнка. То же самое касается сна, Бриджит. Я сделаю всё возможное, чтобы позаботиться о тебе, но…

От того, как небрежно он упоминает нашего ребёнка, словно имеет право беспокоиться о его благополучии после того, что он сделал, у меня перед глазами всё расплывается от ярости. Я вскакиваю на ноги, и Цезарь поднимает руки в жесте, который, возможно, должен был меня успокоить.

Но он производит противоположный эффект.

— Не смей, — рычу я, надвигаясь на него. — Не смей стоять здесь и притворяться, что тебе не всё равно на этого ребёнка, когда ты только что оторвал меня от всего, что я знаю и люблю.

— Бриджит…

— Нет! — Я смотрю на него сверху вниз, сжимая руки в кулаки. Я чувствую его запах: запах его кожи без одеколона, только мыло и свежий мужской аромат. У меня сводит желудок. Его тёмно-синие глаза встречаются с моими, и по моей спине пробегает дрожь, которую я называю отвращением. — Ты не смеешь произносить моё имя. Ты не смеешь вести себя так, будто делаешь это ради кого-то, кроме себя.

— Я делаю это ради всех нас, — тихо говорит он. — Ради тебя, ради меня, ради нашего ребёнка. Со временем ты это поймёшь.

— Единственное, что я понимаю, так это то, что ты чудовище.

Что-то мелькает на его лице, может быть, обида или гнев, но это проходит так быстро, что, возможно, мне это показалось.

— Во мне много чего есть, красавица, но я не чудовище. Только не для тебя.

— Перестань называть меня так! — Рычу я. — Ты похитил меня!

— Я привёл тебя домой. — Его лицо непроницаемо, и мне хочется снова его ударить.

Что-то внутри меня надламывается.

— Это не мой дом! — Слова вырываются из моего горла, грубые и отчаянные. — Мой дом, это тот гараж, тот дом, всё, что оставил мне отец. Всё, что ты у меня отнял!

— Твой отец мёртв, — говорит Цезарь мягким, но твёрдым голосом. — Он больше не может тебя защитить. Но я могу. От всех, кто может причинить тебе боль. От всех, кто может причинить боль нашему ребёнку. От бедности, нужды и одиночества. Я могу защитить тебя от всего этого, Бриджит...

Упоминание об отце бьёт наотмашь, и на мгновение я перестаю дышать. Горе всё ещё так близко, так осязаемо, и от того, что Цезарь использует его как оружие, у меня темнеет в глазах.

Я бросаюсь на него

Я никогда в жизни не участвовала в настоящей драке, но ярость делает меня безрассудной. Я целюсь ему в лицо, в горло, во всё, до чего могу дотянуться, мои ногти жаждут коснуться плоти. На долю секунды я застаю его врасплох и испытываю дикое удовлетворение, когда мои ногти царапают его щёку, оставляя тонкие красные полосы.

Но потом в дело вступает его подготовка.

Он двигается быстрее, чем можно было бы ожидать от человека его комплекции. Он хватает меня за запястья и разворачивает так, что моя спина прижимается к его груди, а руки оказываются скрещёнными на груди и обездвиженными его гораздо более крупными руками. Я чувствую каждый сантиметр его тела: твёрдую стену мышц, тепло его тела, ровное дыхание, которое резко контрастирует с моими прерывистыми вздохами. По моей коже пробегает жар, и я чувствую, как он прижимается ко мне, как его возбуждение нарастает с каждой секундой, пока я прижата к его телу.

— Отпусти меня, — задыхаясь, борюсь я с его хваткой. Но он намного сильнее меня, и из-за того, как он меня держит, я не могу вырваться.

— Только когда ты успокоишься, — шепчет он мне на ухо низким и грубым голосом. — Я не хочу причинять тебе боль, Бриджит. Я никогда не причиню тебе боль. Но и тебе я не позволю причинить себе боль.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я и чувствую, как он замирает позади меня.

— Я знаю, — тихо говорит он. — Но это изменится. Что не изменится, так это то, что нам нужно сделать.

В его голосе звучит что-то почти уязвимое, как будто он пытается убедить в этом не только меня, но и себя, и это заставляет меня на мгновение прекратить сопротивление. Он слегка ослабляет хватку, но не отпускает меня, и я ещё острее ощущаю, как мы расположены друг относительно друга. Как моё тело прижимается к его, как его дыхание шевелит волосы у меня на виске, и несмотря на всё — похищение, тюремное заключение, полное разрушение моей жизни, моё тело по-прежнему предательски реагирует на его близость жаром, разливающимся внизу живота.

Я чувствую его крепкие мышцы и твёрдый член, чувствую всё то тело, которое доставляло мне такое невообразимое удовольствие, и не могу не реагировать на это.

— Что нам нужно сделать? — Повторяю я, пытаясь не обращать внимания на участившийся пульс.

— Пожениться — говорит он просто, как будто это самая очевидная вещь на свете.

Эти слова бьют меня, как ушат холодной воды, рассекая пелену нежелательного возбуждения. Я снова начинаю вырываться, на этот раз сильнее, и ему приходится сжать меня крепче.

— Ты что, с ума сошёл? — Требую я.