М. Джеймс – Порочный грешник (страница 17)
— Пожалуйста, — выдыхает она, и отчаяние в её голосе почти заставляет меня остановиться. Почти. — Пожалуйста, не делай этого. Я… я запишу твой номер. Я дам тебе свой. Мы можем что-нибудь придумать. Но, пожалуйста, не забирай меня отсюда.
— Уже слишком поздно для этого, — твёрдо говорю я ей, заводя машину. — У тебя был шанс сделать это простым способом.
— Нет! — Голос Бриджит срывается, когда она понимает, что происходит. — Нет, пожалуйста! Это мой дом! Мастерская моего отца! Я не могу уйти! Я не хочу...
Что-то в её голосе — неприкрытая боль, искренний страх, — заставляет меня на мгновение замереть. Но потом я думаю о ребёнке, которого она носит, о моём наследнике, растущем внутри неё, о том, что всё может пойти не так, если я позволю ей остаться здесь одной и без защиты. О том, что она может сбежать, попытаться спрятаться от меня, попытаться уберечь меня от будущего, которое она открыла для нас обоих.
Она моя. Я должен был понять это в тот момент, когда прикоснулся к ней. Какая-то часть меня знала, иначе я никогда бы не трахнул её без защиты. Я никогда раньше не забывал об осторожности. Так и должно было случиться. Я знал, что это должна была быть она, и теперь всё сходится.
— Ты будешь в безопасности, — говорю я ей, и это правда. — Я буду оберегать тебя.
— Я не хочу быть в безопасности! — Кричит она. — Я хочу быть свободной! Для начала, свободной от тебя!
— Это роскошь, которую ты больше не можешь себе позволить. — Я сдаю назад, выворачивая машину с парковки. — Только не тогда, когда ты носишь моего ребёнка. — Я бросаю на неё взгляд. — Пристегни ремни безопасности. Я не собираюсь рисковать тобой и малышом.
Обратная дорога в город проходит в напряженном молчании. Бриджит смотрит в окно, прикрывая руками свой ещё плоский живот, по её щекам текут слёзы. Я хочу утешить её, сказать, что всё будет хорошо, но я знаю, что она мне не поверит. Пока нет.
Она поймёт. Когда она увидит, как хорошо я могу о ней позаботиться, как много я могу дать ей и нашему ребёнку, она осознает, что это был правильный выбор. Единственный выбор.
Я вижу, как она напрягается, когда мы подъезжаем к высотному зданию, вижу, как она раздумывает, не закричать ли ей и не сбежать ли, но я не дам ей такого шанса. Я заезжаю на подземную парковку, и я вижу, как меняется выражение её лица, когда мы спускаемся и я паркуюсь на большом бетонном пространстве.
Она уже выбирается из машины, когда я подхожу, чтобы открыть ей дверь, и я легко подхватываю её, обнимаю одной рукой за талию и поднимаю на руки. Она пытается выцарапать мне глаза и издаёт пронзительный крик, который эхом разносится по коридору, но я легко хватаю её за запястья и прижимаю к груди, направляясь к двери, за которой мы окажемся в безопасности.
Я держу её на руках, пока мы не подходим к лифту, где я опускаю её на пол. Бриджит поджимает губы и сверлит меня взглядом, пока я вставляю ключ-карту в замок пентхауса. Увидев это, она закатывает глаза.
— Конечно, у тебя есть свой чёртов пентхаус.
— Конечно, есть, — соглашаюсь я. — И «Феррари», и денег столько, что можно потратить десять тысяч на дешёвый предохранитель. Деньги для меня не проблема, Бриджит.
— Значит, ты считаешь, что и всё остальное не должно быть проблемой. — Она отворачивается от меня, и я чувствую, как между нами возникает дистанция. То электричество, которое было между нами в ту первую ночь, та обжигающая связь, погребено под слоями льда.
Сейчас она меня ненавидит, и я не могу её винить. Я не лучшим образом справился с этой ситуацией. Но я не мог дать ей шанс сбежать. Шанс сбежать и скрыть от меня нашего ребёнка, её саму, всё, что у нас могло бы быть.
Двери лифта открываются, и я вижу, что Бриджит готова бежать.
— Не утруждайся, — спокойно говорю я ей. — В дальнем конце есть лестница, но я поймаю тебя раньше, чем ты до неё доберёшься. Просто заходи в дом вместе со мной. Это не должно быть так сложно...
Она убегает. Так быстро, что мне приходится бежать за ней и ловить её уже в третий раз за сегодня. Я хочу перекинуть её через плечо, но помню, что с ней нужно быть осторожным, и снова несу её на руках, как невесту, не выпуская её рук, пока иду к двери своего пентхауса.
Внутри темно, за окнами от пола до потолка мерцают городские огни. Я не ставлю её на пол, а вместо этого направляюсь вверх по лестнице в гостевую спальню на втором этаже. Я втаскиваю её внутрь, закрываю за собой дверь и, наконец, ставлю её на ноги, убедившись, что заблокировал выход.
В тот момент, когда её руки снова свободны, она даёт мне пощёчину. Сильно.
Я не вздрагиваю. Я ожидал, что это произойдёт рано или поздно. Вместо этого я смотрю на неё сверху вниз и вижу, как она слегка съёживается.
Это не то, чего я хочу. Мне нравится её пыл и упрямство, то, что она противостоит мне и не боится меня. Но я также хочу, чтобы она руководствовалась здравым смыслом. Чтобы она поняла, что я могу сделать её жизнь лучше, как она уже сделала мою.
— Здесь ты будешь жить. — Я обвожу рукой большую роскошную комнату. Она просторная и удобная, с собственной ванной и фантастическим видом на город. — У тебя будет всё необходимое. Я буду приносить тебе еду и заботиться о тебе. Там есть ванная… — я указываю на смежную комнату. — Если тебе что-нибудь понадобится, просто дайте мне знать.
Она поворачивается ко мне, и я вижу выражение её лица, которого никогда раньше не видел. Не страх, не гнев, а что-то более холодное. Что-то, похожее почти на ненависть.
— Ты собираешься запереть меня здесь, — говорит она. Это не вопрос.
— Пока ты не успокоишься, — подтверждаю я. — Пока ты не поймёшь, что я тебе не враг.
— Ты похитил меня, — сухо говорит она. — Ты утащил меня из дома, от моей жизни, от моей работы. Как ты можешь не быть мне врагом? — Её губа едва заметно дрожит. — Я потеряю мастерскую.
— Ты её не потеряешь. Если есть ипотека, я её выплачу.
— Ты не сможешь удержать клиентов, — резко отвечает она. — Когда меня не будет, они уйдут в другое место.
— Мы найдём решение. — Вздыхаю я. — Мне не пришлось бы тебя забирать силой, если бы я мог быть уверен, что ты вернёшься домой ко мне.
— Это не мой дом, — шипит она. — Ты украл меня из моего дома. Ты гребаный мудак…
— Я отец твоего ребёнка, — просто говорю я. — И я буду заботиться о вас обоих, хочешь ты этого или нет.
Она долго смотрит на меня, и я вижу, как работает её мозг, пытаясь найти лазейку, выход. Но его нет. Больше нет.
— Я никогда тебя за это не прощу, — тихо говорит она.
Эти слова ранят, как она и хотела. Нет, они обжигают, проникают в самое сердце, прожигают меня насквозь.
— Тебе не нужно меня прощать, — отвечаю я. — Тебе просто нужно это принять.
Я делаю шаг назад, к двери, и она понимает, что сейчас произойдёт.
— Цезарь, подожди…
Но я уже закрываю дверь и поворачиваю ключ в замке. Звук эхом разносится по коридору, окончательный и бесповоротный.
Почти сразу я слышу, как она колотит в дверь с другой стороны и выкрикивает моё имя. Но я не оборачиваюсь. Я не могу. Это для её же блага, и для блага нашего ребёнка. В конце концов она это поймёт.
Я уже на полпути к выходу, когда слышу её голос, теперь более отчётливый, как будто она прижалась к двери.
— Ты думаешь, что победил, — кричит она, и в её голосе звучит обещание, от которого у меня стынет кровь в жилах. — Но ты даже не представляешь, какого врага ты нажил.
ГЛАВА 9
БРИДЖИТ
Первое, что я делаю после того, как Цезарь запирает меня в этой комнате, — это кричу.
Сначала я выкрикиваю его имя, пока не слышу, как затихают его шаги, и понимаю, что он оставил меня здесь. А потом я просто кричу: грубый, первобытный звук ярости вырывается из моего горла и эхом отражается от искусно расписанных стен того, что, я уверена, он считает идеальной тюрьмой. Этот звук удивляет даже меня своей силой, он исходит откуда-то из глубины, о существовании которой я даже не подозревала.
Я кричу до тех пор, пока не начинает болеть горло. Когда голос отказывает мне, я колочу в дверь обоими кулаками до тех пор, пока костяшки не начинают кровоточить. Дверь не поддаётся. Конечно, не поддаётся. Зная его, я предполагаю, что она укреплена… зная, что он за человек. Человек, который похищает беременных женщин.
Когда стук не помогает, я осматриваю каждый сантиметр комнаты с той методичной точностью, которой научил меня отец, когда мы разбирали неподатливый двигатель. Должен быть выход. Выход есть всегда, если ты достаточно умён, чтобы его найти.
Из окон от пола до потолка открывается захватывающий вид на ночной Майами, от которого у меня, наверное, перехватило бы дыхание при других обстоятельствах. Сейчас я могу думать только о том, что мы явно находимся на высоте нескольких десятков этажей. Даже если бы я могла открыть окна, а я не могу, потому что они не открываются, прыжок был бы самоубийством.
А мне сейчас нужно думать не только о себе.
Моя рука инстинктивно тянется к животу, который пока плоский, но уже хранит тайну, которую я не должна была выдавать. От этого напоминания у меня в горле встаёт ком из эмоций, которые я не готова анализировать. Любовь, страх, желание защитить, и под всем этим жгучая ярость на Цезаря за то, что он поставил нас обоих в такое положение.