М. Джеймс – Порочный грешник (страница 11)

— Я бы с удовольствием показала тебе детское отделение больницы, — продолжает Изабелла, и её голубые глаза сияют от напускного энтузиазма. — Мы только что закончили ремонт в игровой комнате, и дети в восторге.

— Звучит замечательно, — говорю я, хотя мысль о том, чтобы отправиться на экскурсию по детской больнице с этой женщиной, вызывает у меня странное чувство страха. Не потому, что я не люблю детей или благотворительность, а потому, что я уже представляю, как всё будет. Она бы вела меня по коридорам с идеально отработанной улыбкой, представляя сотрудникам, которые бы рассыпались в похвалах её преданности делу, а фотографы из светской хроники снимали бы каждое наше движение. При этом было бы очевидно, что она и пальцем не пошевелила.

Это было бы представление. Как и весь этот вечер — представление.

Я ненавижу ложь. Я ненавижу всё фальшивое, а в этом мире так много позёрства. Жизнь, которой я жил до этого, была суровой и опасной, но она была настоящей.

Ничто из этого не кажется мне настоящим.

— Цезарь! — Голос Константина прерывает мои мысли, и я оборачиваюсь и вижу, что он приближается в сопровождении высокой элегантной женщины. — Я хочу познакомить тебя с Кэтрин. Её отец был знаком с твоим, они вместе вели дела. Она из Южной Каролины.

Улыбка Изабеллы слегка дрогнула, это было первое искреннее проявление эмоций за весь вечер, но она быстро взяла себя в руки.

— Конечно, я должна дать вам возможность познакомиться. Было приятно поговорить с тобой, Цезарь. Надеюсь, у нас скоро будет возможность пообщаться снова.

Она грациозно удаляется, и я остаюсь наедине с этой самой Кэтрин. Если Изабелла была блондинкой и жизнерадостной, то Кэтрин — смуглая и утончённая. Её чёрные волосы уложены в элегантный пучок, а платье цвета красного вина подчёркивает изгибы её тела в нужных местах. Она потрясающе красива той классической красотой, которая достойна картин эпохи Возрождения. У неё чуть более пышные формы, чем у Изабеллы, но это ей идёт.

— Мистер Дженовезе, — говорит она, протягивая руку. В её голосе едва уловим акцент — итальянский с нотками южного, но смягчённый годами дорогостоящего образования. — Я так много о вас слышала.

— Надеюсь, всё хорошее, — отвечаю я, и мне больно от того, насколько шаблонными звучат мои слова. Я беру её за руку и коротко целую костяшки пальцев. От этого жеста её глаза блестят, и я краем глаза вижу, как Константин одобрительно кивает.

— Ваша репутация опережает вас, — говорит она с манящей улыбкой. — Хотя я подозреваю, что многое из того, что я слышала, преувеличено. Людям нравится рассказывать истории.

— Истории могут быть преувеличены. И я уже много лет не был дома. Я уверен, что всё это выдумка.

— Действительно, могут. Но они также могут быть познавательными, вам не кажется? Иногда истории, которые рассказывают люди, больше говорят о рассказчике, чем о предмете рассказа. — Она улыбается, и я знаю, что она считает себя умной. Она пытается привлечь меня своим интеллектом, а не только красотой, и это меня действительно интересует. Если бы я собирался согласиться на этот фарс под названием брак, я бы хотел, чтобы это была женщина, с которой я мог бы хотя бы поговорить за ужином. Она мне действительно интересна, чего нельзя сказать о большинстве женщин, с которыми я познакомился сегодня вечером.

— Не хочешь подышать свежим воздухом? — Предлагаю я, указывая на французские двери, ведущие на террасу. — Прекрасная ночь.

— Я бы очень этого хотела.

Мы пробираемся сквозь толпу, мимо групп представителей криминальной элиты Майами. Я узнаю лица с старых фотографий отца — это люди, которые были его молодыми помощниками, когда я был ребёнком, а теперь достигли власти и влияния. Они уважительно кивают нам, когда мы проходим мимо, и оценивающе смотрят на мою спутницу.

С террасы открывается вид на залив Бискейн, и лунный свет превращает воду в серебристую гладь. Звуки вечеринки позади нас стихают, превращаясь в приятное бормотание, и сменяются тихим плеском волн о волнорез.

— Здесь прекрасно, — говорит Кэтрин, подходя и вставая рядом со мной у перил. — Я всегда любила воду. В ней есть что-то умиротворяющее.

— Умиротворение, не то слово, которое я бы связал с Майами, — говорю я, наблюдая, как вдалеке проплывает яхта, мерцающая огнями в темноте.

— Нет, я полагаю, что нет. Но бывают моменты, не так ли? Спокойные моменты, когда ты можешь почти забыть обо всех... сложностях. — Она улыбается. — Или, может быть, в Южной Каролине всё не так сложно.

Я смотрю на неё, удивлённый грустью в её голосе.

— Ты говоришь так, словно знаешь это по собственному опыту. — Я прочищаю горло. — Я уверен, что сложности есть везде, учитывая образ жизни, который ведут наши родители.

— И эти сложности заставили тебя уехать. — Она говорит это утвердительно, без вопросительной интонации. — А теперь ты вернулся.

— Мой отец умер. — Я настороже. Я не собираюсь откровенничать с этой женщиной, какой бы интересной она ни была.

— Блудный сын. — Кэтрин улыбается. Это не фальшивая, а настоящая улыбка. — Как Майами принял тебя после возвращения домой?

Вопрос более прямой, чем я ожидал, и я ценю её смелость, несмотря на своё нежелание открываться.

— С трудом, — признаюсь я. — Этот мир изменился за те двадцать лет, что меня не было. Теперь другие правила.

— Полагаю, умение ориентироваться в этих правилах — часть этой жизни. Власть — это всегда самое важное. У кого она есть, кто её хочет, тот может её получить.

— Я удивлён, что ты так много замечаешь.

— Мой отец бороздит эти воды уже сорок лет. Я наблюдала и училась. — Она улыбается, но за этой нежностью скрывается сталь. — Может, я и родилась в привилегированной семье, но наивной я не была.

Мы разговариваем ещё полчаса, и я впервые за весь вечер чувствую, что мне действительно интересно. Кэтрин умна, хорошо образованна и удивительно честна в отношении реалий мира, в котором мы живём. Она не притворяется, что брак в наших кругах, это любовь или романтика. Она признаёт, что это политический союз, но делает это без цинизма. Она была бы хорошей партнёршей, хоть мне и неприятно это признавать. Она не стала бы требовать от меня больше, чем я готов дать, и её ум мог бы пригодиться.

Я думаю, что если мой брак не будет основан на любви или страсти, то он может быть основан на взаимном уважении и дружеских отношениях. Но даже сейчас я чувствую, как внутри меня что-то сжимается, как будто, просто подумав об этом, я отказался от частички себя.

Я никогда особо не задумывался о браке. Но если бы и захотел, я бы никогда не стал идти на компромисс. Я бы сделал выбор головой, а не сердцем.

Я не создан для любви, но я следую своим желаниям. Своим инстинктам. Я никогда не загонял себя в рамки неподходящего размера и формы. А теперь меня заставляют сделать именно это — убедить себя в том, в чём я не хочу участвовать.

— Я должна дать познакомиться тебе с некоторыми другими, — говорит она наконец, оглядываясь на вечеринку. — Было бы нечестно отнимать у тебя всё время.

— Вполне справедливо. — Внезапно я чувствую, что готов отдалиться от Кэтрин, какой бы приятной она ни была.

Мы присоединяемся к вечеринке, и следующий час я провожу, обходя гостей. Я знакомлюсь с Марией Коста, чья семья управляет сетью ресторанов по всей Маленькой Гаване. Она жизнерадостная и открытая, у неё заразительный смех и неподдельный интерес к кулинарии, который выходит за рамки простого социального достижения. Когда она рассказывает о семейных рецептах, передающихся из поколения в поколение, в её голосе звучит настоящая страсть. Я вижу, что она ничего не знает о том, чем на самом деле занимается её семья, и что она считает себя здесь своей, потому что её отец — богатый ресторатор, а не потому, что он отмывает деньги, полученные от продажи наркотиков, через те же рестораны, или что у него есть порнобизнес, который он использует по той же причине.

— Еда — это нечто большее, чем просто правильное питание, — объясняет она, когда мы пробуем закуски со шведского стола. — Это культура, которая объединяет людей. Моя бабушка говорила, что о семье можно сказать всё по тому, как они разделяют трапезу.

— Что бы сказала твоя бабушка об этом блюде? — Спрашиваю я, указывая на изысканные закуски для гурманов.

— Она бы сказала, что блюдо вкусное, но холодное, — без колебаний отвечает Мария. — Слишком много презентации, недостаточно души. Ей бы захотелось узнать, кто это приготовил, вложили ли они в это блюдо свою любовь, и действительно ли люди, которые это едят, наслаждаются обществом друг друга.

— И наслаждаются ли?

— Наслаждаются чем?

— Обществом друг друга?

Она оглядывает зал, замечая тщательно продуманные разговоры, рассчитанные взгляды, едва уловимые позы, которые дают преимущество.

— Мне кажется, они играют друг для друга, — говорит она наконец. — Это не одно и то же.

Мы продолжаем разговор ещё немного, но я уже знаю, что она не в моём вкусе. Слишком милая, слишком искренняя, слишком наивная. Такая женщина, с которой при других обстоятельствах я, возможно, захотел бы проводить больше времени. Но я не собираюсь втягивать её в жизнь, которая, как я знаю, разобьёт ей сердце, если она узнает правду, или тратить свою жизнь на ложь жене.