М. Джеймс – Клятва дьявола (страница 78)

Я смотрю на неё и понимаю, что она права. Она уже втянута в это. Она уже отмечена тем, что мы сделали вместе. Пытаться держать её в стороне, пытаться защитить её невинность сейчас бессмысленно.

Она больше не невинна. И она не хочет быть такой.

— Ты могла бы жить нормальной жизнью, — говорю я, давая ей ещё один шанс отказаться. — Ты могла бы уйти от всего этого. Я бы отпустил тебя, если бы ты действительно этого хотела. Я бы позаботился о том, чтобы ты была в безопасности, чтобы у тебя было всё необходимое.

Я не знаю, смог бы я её отпустить, хотя надеюсь, что нашёл бы в себе силы сделать это сейчас. Но я должен дать ей выбор, должен быть уверен, что она делает это, полностью осознавая, от чего отказывается.

Мара смеётся и обхватывает моё лицо обеими руками, заставляя посмотреть на неё.

— Я не хочу быть нормальной. Я хочу тебя. Твою тьму, твою одержимость, твой мир — всё это. Но только если ты примешь и меня целиком. Мою силу, мою независимость, то, что я — нечто большее, чем просто то, чем ты владеешь.

Эти слова поражают меня, и мне кажется, что я наконец-то прозрел после целой вечности слепоты. Она не просит меня меняться. Она просит меня принять её такой, какая она есть. Видеть в ней равную себе, а не хрупкое создание, которое нужно оберегать.

Я думаю о том, что это могло бы значить. Мара работала бы бок о бок со мной, а не отдельно. Она использовала бы свои таланты, связи, ум, чтобы помочь нам построить что-то вместе. Она приходила бы к нам домой по вечерам и полностью подчинялась бы мне, давая мне контроль, которого я жажду в личной жизни, но сохраняя при этом свою независимость на публике.

Это всё, чего я хочу, и всё, чего я боюсь, — всё это в одном невероятном предложении, от которого я не могу отказаться.

— У меня не получится идеально, — говорю я наконец. — Отказаться от контроля, довериться тебе, зная, что ты в безопасности, — это противоречит всему, что я собой представляю.

— Я знаю.

— Я, наверное, всё испорчу. И наверное, буду пытаться контролировать то, что обещал не контролировать. — Я делаю паузу. — Я хочу, чтобы в твоей галерее были камеры видеонаблюдения. Я не буду за тобой следить… или, по крайней мере, постараюсь этого не делать. Но если что-то случится, я должен иметь возможность просмотреть запись и знать, как найти тебя снова.

Она сглатывает.

— Хорошо, — наконец говорит она. — Я могу это понять.

— И мне нужно, чтобы ты была готова простить меня, если я облажаюсь. Но я постараюсь. — Я притягиваю её к себе, прижимаясь своим лбом к её лбу. — Ради тебя я постараюсь. Я сделаю для тебя всё, что угодно, даже постараюсь стать лучше, чем есть.

— Это всё, о чём я прошу. — Её голос звучит мягко, когда она прижимается ко мне. — Просто постарайся.

Я целую её, и на этот раз всё по-другому. В этом поцелуе нет отчаяния или страсти. Это самый нежный поцелуй, который я когда-либо дарил и который когда-либо ощущал. Я пытаюсь вложить в него всё, что ещё не сказал, отдаю ей всего себя, обнимая её, и знаю, что она хочет быть со мной и выбрала меня.

— Я твой, — тихо говорю я. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы стать тем, кто тебе нужен.

— И я буду твоей, — обещает она. — Я вся твоя. Я надену твой ошейник. Я подчинюсь тебе. Я буду такой, какой ты хочешь меня видеть, если ты позволишь мне быть такой, какой я хочу быть.

Сделка. Компромисс. Новое начало.

Я скрепляю договор ещё одним поцелуем и не хочу её отпускать, но знаю, что нам нужно уходить.

— Нам пора, — неохотно бормочу я. — У Казимира, наверное, сердечный приступ.

Мара смеётся, и её смех звучит почти нормально. Как будто мы не стоим на складе, полном трупов, залитых кровью, и не обсуждаем условия наших гребаных отношений.

— Наверное, — соглашается она.

Она смотрит на тело Сергея, и я чувствую, как что-то сжимается у меня в груди.

— Не жалеешь? — Тихо спрашиваю я.

Она поворачивается и смотрит на меня.

— Ни о чём не жалею, — говорит она. — Ни о чём.

Я ей верю. Я не знаю, как мы будем действовать в реальности, с какими трудностями столкнёмся в будущем, но я знаю, что мы оба делаем то, чего никогда раньше не делали.

Пока мы вместе, я думаю, есть шанс, что у нас всё получится.

Мара наклоняется и целует меня, возвращая в настоящее.

— Отвези меня домой, — шепчет она.

ГЛАВА 31

МАРА

Дорога до пентхауса проходит тише, чем я ожидала.

Шок уже не такой сильный, как в ту ужасную ночь, когда он забрал меня из галереи после того, как я убила человека Сергея, но до меня всё ещё не доходит. У меня ужасно болят запястья, я вся в поту и крови, а на бёдрах липкая сперма Ильи.

Я сижу, прижавшись к Илье, на заднем сиденье внедорожника. Он обнимает меня одной рукой, а вторая лежит на моём бедре, словно он боится, что я исчезну, если он меня отпустит. Моя голова лежит у него на плече, и я чувствую его сердцебиение, которое всё ещё учащённое из-за адреналина, насилия и всего, что произошло на том складе.

Я до сих пор чувствую, как мои руки покалывает от тепла крови Сергея, ощущаю сопротивление плоти и хрящей, когда нож входит в тело, и жуткую интимность момента, когда Илья накрыл мои руки своими.

Сегодня я убила человека.

От этой мысли меня должно было бы стошнить, я должна была бы бежать от Ильи и его мира как можно дальше. Но вместо этого я чувствую лишь странное спокойствие. Как будто я всегда шла к этому и теперь нашла своё место. Я не хочу быть убийцей, если в этом нет необходимости, но я готова это сделать, если придётся.

Я готова сделать всё, что нужно, чтобы сохранить то, что нашла, как и Илья.

— Ты в порядке? — Шепчет Илья мне на ухо, так тихо, что слышу только я.

Я не знаю, что на это ответить. Я жива. Я в безопасности. Я здесь, с ним. Но я вся в чужой крови, измотана до предела, и столько всего изменилось, что в голове туман.

— Не знаю, — честно говорю я. — Спроси меня завтра. Но я буду в порядке.

Его рука сжимается вокруг меня, и я чувствую, как он запечатлевает поцелуй на моей макушке. Это такой нежный жест, так не похожий на то насилие, которое мы только что совершили вместе, что у меня перехватывает горло.

— Завтра, — соглашается он. — И на следующий день после этого. И каждый день после этого, столько, сколько ты мне позволишь.

Эти слова звучат как обещание. Как клятва.

Когда мы приходим, в пентхаусе темно, но я сразу понимаю, что здесь кто-то был. В воздухе едва уловимо пахнет чистящими средствами, а когда Илья включает свет, всё выглядит как новенькое. Ни крови, ни тел, ни следов нападения, которое произошло здесь всего несколько часов назад. Даже пулевые отверстия зашпаклёваны и закрашены.

Но я всё помню. Я помню, как голос Дмитрия оборвался на полуслове, помню звуки выстрелов и ужас от осознания того, что они идут за мной и я ничего не могу с этим поделать.

Илья, должно быть, чувствует моё напряжение, потому что притягивает меня к себе, обхватив рукой за затылок.

— Теперь ты в безопасности, — говорит он. — Обещаю. Ты в безопасности.

Мне хочется ему верить. Но я знаю, что в его мире безопасность — это иллюзия. Всегда найдётся ещё один Сергей, ещё одна угроза, ещё один момент, когда всё может пойти наперекосяк. Но, возможно, так происходит в любом мире. Я могу умереть от чего угодно. Меня могут ограбить, сбить на машине, я могу погибнуть в авиакатастрофе. Всегда есть шанс, что завтрашний день станет последним.

Просто в этот раз всё более очевидно.

— Пойдём, — говорит он, направляя меня в спальню. Не в гостевую комнату, где я спала, а в его спальню. Он подхватывает меня на руки, и я не сопротивляюсь. Я так измотана, что чувствую невероятное облегчение, когда он прижимает меня к себе.

Он несёт меня в ванную и усаживает на столешницу, как в ту первую ночь. Я смотрю, как он наливает воду в ванну и проверяет температуру. Он заботится обо мне — этот человек, убивший больше людей, чем я могу себе представить, который только что помог мне совершить убийство, готовит мне ванну, как будто это самое важное дело на свете.

— Ты можешь раздеться сама? — Спрашивает он, поворачиваясь ко мне. — Или тебе помочь?

Моя одежда испорчена — вся в крови, порвана, улики нужно уничтожить. Я начинаю стаскивать с себя рубашку, но мои руки так сильно дрожат, что я не могу с этим справиться.

Илья подходит ближе, накрывая мои ладони своими.

— Позволь мне.

Он осторожно раздевает меня, сбрасывая одежду на пол, и смотрит на меня с самым нежным выражением лица, какое я когда-либо видела. Он смотрит на мои запястья, а затем его взгляд мгновенно становится жёстким.

— Тебе больно. — Он сжимает челюсти, его пальцы впиваются в кожу под ранами. Есть и другие следы: синяки на руках от того, что меня хватали, царапина на колене от того, что меня тащили, всё тело ноет от пережитого.

— Я в порядке, — говорю я, но мой голос дрожит.

— Нет, не в порядке. — Он подносит моё запястье к губам и целует повреждённую кожу. — Но скоро будешь. Я об этом позабочусь.

Он достаёт из-под раковины аптечку и как можно аккуратнее промывает раны, виновато глядя на меня, когда я шиплю от боли. Порезы не настолько глубокие, чтобы накладывать швы, но он заклеивает их пластырем, а затем перевязывает оба моих запястья.

Он помогает мне забраться в ванну, и от горячей воды я сначала шиплю от боли. Но она и успокаивает: тепло проникает в мышцы, снимая напряжение.