М. Джеймс – Клятва дьявола (страница 80)

Он переворачивает меня на спину, осторожно придерживая за запястья, и я чувствую, как он нежно раздвигает мои ноги. Он спускается ниже, целуя и облизывая меня, боготворя каждый сантиметр моего тела, проводя губами по шее, груди, вбирая в рот мои соски, пока я не выгибаюсь и не вскрикиваю. Я запускаю пальцы в его волосы, не обращая внимания на повреждённые запястья, и он стонет, опускаясь ниже, пока его губы не оказываются между моих бёдер.

Он медленно, осторожно ласкает меня языком, словно наслаждаясь моим вкусом. Его пальцы скользят в меня, поглаживая длинными, медленными движениями, а он ласкает языком мой клитор и стонет, подводя меня всё ближе к оргазму. Он опускает руку, обхватывает чувствительный нерв языком, сжимает себя одной рукой, словно это слишком, и яростно двигается, посасывая мой клитор.

Я вскрикиваю, его имя срывается с моих губ пронзительным стоном, когда я кончаю от его ласк, и он, тяжело дыша, входит в меня. Я чувствую, как он вздрагивает, слышу его стоны, когда он входит в меня, и обхватываю его лицо руками, упираясь пятками ему в икры.

Я вижу человека под маской монстра. Того, кто способен на нежность, любовь и самопожертвование. Того, кто готов измениться ради меня, стать лучше.

Но я вижу и тьму. Притягательность, одержимость, жестокость — всё это такая же часть его, как кожа, кровь и мышцы. И я принимаю это. Всё это. Я не могу отделить свет от тьмы в таком человеке, как Илья. Они неразрывно связаны, и любить его — значит любить всё это.

Я хочу всего этого. Жестокости и нежности.

— Я люблю тебя, — шепчу я, пока он двигается внутри меня, напрягая каждую мышцу, чтобы не кончить слишком быстро. — Я люблю тебя, Илья.

— Я люблю тебя, — выдыхает он. — Не уверен, что понимаю значение этого слова, Мара, но клянусь, что научусь. Если я кого-то и люблю, то это ты. Я буду тем, кто тебе нужен, или умру, пытаясь.

— Не умирай. — Я притягиваю его к себе, прижимаюсь губами к его губам и обнимаю его, прижимая к себе ещё крепче. — Я не хочу тебя терять. Я хочу, чтобы ты был жив, чтобы мы с тобой нашли способ дать друг другу то, что нам нужно.

— Да, — выдыхает он. — Всё что угодно, Мара. Всё что угодно ради тебя.

Он снова входит в меня, на этот раз сильнее, и я чувствую, как он отпускает себя, чувствую дрожь, которая пробегает по его спине, когда он зарывается лицом в мою шею и кончает в меня, наполняя до краёв.

— Так и должно было случиться, — шепчет он мне на ухо, и я киваю, поворачиваю голову и прижимаюсь губами к его волосам.

Я тоже это чувствую. Мы были неизбежны. И вот мы здесь.

Мы можем создать что-то прекрасное из этой тьмы. Что-то настоящее, наше.

Вместе.

Я закрываю глаза и засыпаю в объятиях любимого мужчины. Человека, который готов ради меня измениться, бороться с самим собой так же, как всю жизнь боролся с миром.

Это не всегда будет легко. Но это неважно.

Мы нашли друг друга.

И мы никогда не сдадимся.

ЭПИЛОГ

МАРА

ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ...

Утренний свет проникает в пентхаус через панорамные окна от пола до потолка, отбрасывая длинные тени на паркет. Я стою перед шкафом и думаю, что надеть сегодня в галерею. Полгода назад этого шкафа не существовало — точнее, он был, но в нём висела одежда, которую я не выбирала сама. Полгода назад я была пленницей в этом пентхаусе и боролась со всеми ограничениями, которые пытался наложить на меня Илья, боясь поддаться его одержимости. Теперь я каждое утро просыпаюсь здесь по собственному желанию.

Я надеваю черную шёлковую блузку и сшитые на заказ угольно-чёрные брюки, протягиваю руку и касаюсь бриллиантового колье на шее. Я всегда была двумя женщинами одновременно: Марой Уинслоу, уважаемым арт-дилером, женщиной, которая может обсуждать происхождение и художественные достоинства картин с коллекционерами, понятия не имеющими, что половина сделок, которые я проворачиваю, служат для того, чтобы спрятать деньги, которые моему мужчине нужно отмыть, а также женщиной Ильи Соколова, его самым ценным приобретением, навязчивой идеей, от которой он никогда не избавится.

Когда я иду на кухню, то нахожу в раковине ещё тёплую чашку из-под кофе, а на столе — записку, написанную чётким почерком Ильи. «Сегодня в Бостоне. Вернусь вечером. Казимир будет рядом, если тебе что-то понадобится». Он не сюсюкает, но мне это и не нужно. Для меня важнее всего, чтобы он сказал, куда едет, а не просто исчез, ожидая, что я смирюсь с его отсутствием без объяснения причин.

Я наливаю себе кофе из кофейника, который он оставил на плите, и стою у окна, глядя на город. Отсюда я вижу свой старый многоквартирный дом через дорогу, окно спальни, где я спала, не подозревая, что за мной наблюдают. Это воспоминание должно было бы тревожить меня сильнее, но нет. Иногда я думаю о той женщине, которой была тогда, о той, которая верила, что понимает себя, что знает пределы своих желаний и границы допустимого поведения. Сейчас эта женщина кажется мне чужой, той, кого я оставила в подсобке галереи с кровью на руках.

Я смирилась с тем, кто я есть и кем стала. Я научилась ориентироваться в криминальном мире с тем же мастерством, с каким когда-то ориентировалась в мире искусства, используя свой интеллект и знания, чтобы расширять империю Ильи, сохраняя при этом легитимность, которую обеспечивает моя галерея. Я создала сложную систему отмывания денег, которую практически невозможно отследить. Миллионы долларов проходят через тщательно организованные сделки купли-продажи, которые выдержат любую проверку. Я стала незаменимой для организации Ильи, и это знание наполняет меня гордостью, которая привела бы в ужас мою прежнюю «я».

Другие паханы, ведущие дела с Ильёй, научились не недооценивать меня. Два месяца назад произошёл один случай: на встрече один из соратников Ильи совершил ошибку, приняв меня за декорацию, и говорил со мной так, будто меня здесь нет. Илья просто холодно посмотрел на мужчину, достал пистолет, положил его на стол и сказал: «Она говорит с таким же акцентом, как и я. Ещё раз проявишь неуважение к ней, и ты не выйдешь из этой комнаты живым». Мужчина тут же извинился, и слух быстро распространился по всей организации. Теперь, когда я вхожу в комнату, ко мне относятся с таким же почтением, как к Илье, и я стараюсь не злоупотреблять этим. Я прекрасно понимаю, что страх перед влиятельными людьми — это не то же самое, что уважение, и что опасность подстерегает на каждом шагу.

Все не идеально. В этой жизни нет ничего идеального, и я бы солгала себе, если бы думала иначе. Илья всё ещё борется со своими собственническими инстинктами, ему всё ещё хочется запереть меня там, где меня никто не тронет. Иногда я ловлю на себе его пристальный взгляд, граничащий с одержимостью, и понимаю, что он борется с демонами, которых я не могу до конца понять, с призраками сестры, которую он не смог спасти, и с детством, которое научило его тому, что любовь и утрата неразделимы. Мы ссоримся из-за личных границ, доверия и его собственничества. Но мы также научились общаться и находить компромиссы, которые учитывают наши потребности.

Я допиваю кофе и собираю вещи для галереи, кладу телефон в сумочку вместе с маленьким пистолетом, который Илья настаивает, чтобы я носила с собой. За последние полгода я научилась стрелять, часами тренируясь с ним на частной площадке, пока не стала попадать в цель со смертоносной точностью. Вес оружия стал привычным, почти успокаивающим — ещё одним символом того, как сильно я изменилась по сравнению с той, кем была раньше.

Когда я прихожу, в галерее тихо. Утренний свет льётся из окон и освещает тщательно подобранные экспонаты. Моя помощница Клэр поднимает голову от стола с улыбкой на лице. Она знает, что за последние полгода я изменилась, но не знает, в чём именно. Я стала более сдержанной и осторожной в том, что раскрываю. Из-за этого наша дружба стала немного сложнее, особенно когда мои друзья познакомились с Ильёй, а я не смогла ответить на все их вопросы о нём, но мы справились.

С Ильёй моя жизнь стала сложнее, но я ни разу не пожалела.

— Доброе утро. — Я обхожу стойку регистрации, просматривая почту. — Что-то срочное?

— Несколько писем от клиента, который хочет, чтобы ты нашла для него поставщика, — говорит она, протягивая мне папку. — А минут двадцать назад тебе доставили посылку.

Я беру папку и с любопытством смотрю на неё.

— Посылку?

Она указывает на открытую дверь моего кабинета, где на столе стоит большая коробка — матово-чёрная, перевязанная серебристой лентой. На ней нет обратного адреса, но он мне и не нужен. Я точно знаю, от кого это.

Я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться.

— Спасибо, Клэр. Не могла бы ты немного подождать с моими звонками?

Она кивает, и я иду в кабинет, закрывая за собой дверь. Мой пульс учащается, когда я касаюсь коробки. Я уже привыкла к подаркам от Ильи, но готова признать, что они мне никогда не надоедают.

Я развязываю ленту и поднимаю крышку, отодвигаю слои папиросной бумаги и вижу платье — потрясающее платье в пол из глубокого изумрудного шёлка, которое, я знаю, идеально мне подойдёт. Илья знает мои мерки так же хорошо, как и я сама. Под платьем лежит шкатулка с серьгами-подвесками, в которых чередуются бриллианты и изумруды, — они почти касаются моих плеч. А под ними — открытка, написанная его рукой: