М. Борзых – Жрец Хаоса. Книга IХ (страница 33)

— Елизавета Ольгердовна, вы никогда не были и не могли быть бесполезным балластом. Ни в коем случае. Ваш разум, ваш опыт, ваши знания — это самый ценный актив, который есть у нас сейчас. А уж возвращение силы — приятный к тому бонус.

— Сила… — прошептала бабушка, прикрыв глаза. — Как же я по вам скучала, дети!

И в этот момент я рассмотрел, как во все стороны от неё потянулись серебристые нити — связи с химерами. Они пульсировали, передавая радостный отклик всех живых существ в поместье и в пределах столицы. Все её химеры были искренне рады возвращению чувствительности своей создательницы. Мне доставляло огромное удовольствие наблюдать, как княгиня, словно юная девушка, вновь прошедшая инициацию, радовалась обретению силы. Причём у меня было стойкое подозрение, что радость эта была даже сильнее, чем у вновь инициированных магов. Ведь одно дело — инициироваться впервые, и совсем другое — вкусить все прелести обращения с магической силой, знать все тонкости работы с ней… и вдруг лишиться всего, потерять всякую надежду. Повторное обладание магией было гораздо более редким прецедентом, чем её первоначальное обретение. Именно поэтому радость бабушки была столь искренней и всепоглощающей.

Отдельно с княгиней мы обговорили и цену преображения. Для неё я озвучил лишь официальный вариант, понятный ей: о необходимости скрыть источник, чтобы им перестали пользоваться люди. А также передал просьбу со стороны кайдзю, который помог нам отбиться от неизвестных врагов: нам предстояло отправиться на Камчатку, на «рыбалку» за живым магмой-элементалем.

Бабушка не только указала конкретный вулкан, из которого выбрался местный элементаль, но и предложила изящное решение проблемы, которое почему-то напомнило мне старый бородатый анекдот про челночную дипломатию в исполнении Генри Киссинджера.

Однажды у известного американского дипломата Генри Киссинджера спросили:

— Что такое «челночная дипломатия»?

Киссинджер ответил:

— О! Это универсальный еврейский метод! Поясню на примере:

Вы хотите методом челночной дипломатии выдать дочь Рокфеллера замуж за простого парня из русской деревни.

— Каким образом?

— Очень просто. Я еду в русскую деревню, нахожу там простого парня и спрашиваю:

— Хочешь жениться на американской еврейке?

Он мне:

— Нахрена⁈ У нас и своих девчонок полно.

Я ему:

— Да. Но она — дочка миллиардера!

Он:

— О! Это меняет дело…

… Тогда я еду в Швейцарию, на заседание правления банка и спрашиваю:

— Вы хотите иметь президентом сибирского мужика?

— Фу, — говорят мне в банке.

— А если он, при этом, будет зятем Рокфеллера?

— О! Это конечно меняет дело!..

И таки-да, я еду домой к Рокфеллеру и спрашиваю:

— Хотите иметь зятем русского мужика?

Он мне:

— Что вы такое говорите, у нас в семье все — финансисты!

Я ему:

— А он, как раз, — президент правления Швейцарского банка!

Он:

— О! Это меняет дело! Сюзи! Пойди сюда. Мистер Киссинджер нашел тебе жениха. Это президент Швейцарского банка!

Сюзи:

— Фи… Все эти финансисты — дохляки или педики!

А я ей:

— Да! Но этот — здоровенный сибирский мужик!

Она:

— О-о-о! Это меняет дело!

Так и я должен был удовлетворить всех участников процесса и получить при этом собственную выгоду.

Что ж, пора было действовать. Потому следовало сперва предупредить о грядущих событиях принца и лишь после этого браться за реализацию замысла.

Когда об аудиенции у наследника престола просят один действующий архимаг и один бывший, да ещё с такой поспешностью — это уже кое-что да значит. Я по наивности своей думал, что раз попросил назначить встречу на вечернее время, то есть через несколько часов после нашего возвращения, то это укажет на умеренную срочность нашего вопроса.

Однако по меркам дворцовых распорядителей, попасть на аудиенцию в тот же день, в который она была запрошена, — это срочность неимоверная и чрезвычайная, граничащая с происшествием государственной важности. Но до меня это дошло лишь тогда, когда мы уже следовали по одному из длинных коридоров напрямую в кабинет принца. Я намеренно притормаживал бабушку, которая, несмотря на накинутую на неё иллюзию прежней внешности, заметно ускорила шаг, хоть и не расставалась с любимой тростью.

— Елизавета Ольгердовна, чуть медленнее, — заметил я, подхватив её под руку якобы для поддержки, и мы вернулись к размеренному шагу.

Трость постукивала по мраморным плитам пола.

— Всё никак не привыкну, — хмыкнула она, намеренно понизив голос, чтобы не выдать себя новым, более звонким тембром. — Летать хочется, не говоря уже о том, чтобы так медленно ходить.

Пока мы шли за Железным, нам «абсолютно случайно» попались в коридорах министр обороны, а затем и морской министр. Это мне уже по дороге объяснила бабушка, то и дело узнавая в кулуарах дворца старых знакомых.

— Да, хотели как лучше, а получилось как всегда, — тихо усмехнулась она. — Судя по всему, наше с тобой появление заставило всех остальных вельмож не разбегаться по особнякам, а ожидать, во что выльется наша аудиенция.

— В любом случае, они удачно придумали, — согласился я. — Меньше беготни, и все вопросы решаются быстрее, пока все на месте.

— Я бы хотела увидеть, как ты будешь объяснять суть нашей затеи.

— Вы её и увидите. Вы единственный зритель в первом ряду, — парировал я.

Не считая, конечно, Железина. Хотя, у него ряд второй будет, ведь будучи адъютантом принца, он всё равно окажется в курсе всех дальнейших мероприятий.

Но, судя по тому, как он старался держаться от нас на почтительном расстоянии, Никита Сергеевич, похоже, ещё не вышел из опалы у принца. Я предположил, что он успел получить свою заслуженную выволочку за то, что прикрывал отца, и теперь всячески старался вести себя примерно, чтобы не навлечь на себя новый гнев.

Доложив о нас Его Императорскому Высочеству, Железин открыл дверь и предложил нам войти, после чего плотно затворил её с обратной стороны. Я краем взгляда заметил, как замерцала пелена, блокирующая возможное подслушивание.

Время было позднее, около восьми вечера, но принц всё ещё был застёгнут на все пуговицы парадного мундира. Он встретил нас сидя, отставив в сторону чайную чашку из фарфорового сервиза. На лице его играл лёгкий румянец, а в глазах мне чудился лихорадочный блеск. Хотя вполне возможно, что эта взбудораженность Андрея Алексеевича была вызвана как раз нашим появлением.

— Юрий Викторович, порадуйте меня, — начал он, жестом приглашая нас подойти ближе. — Всего несколько дней назад мы с вами расстались по известной нам причине. А сейчас я вижу перед собой вас и глубокоуважаемую княгиню. Думаю, просто так аудиенцию просить вы бы не стали. Удалось?

Я кивнул, подтверждая предположения принца:

— Удалось. Пока княгиня ещё не в полной кондиции, но, судя по звонку Игната Радимовича с полигона, есть все шансы отыграть назад утраченное.

Принц легко встал со своего места и подошёл к Елизавете Ольгердовне, протянув раскрытую ладонь. Бабушка без колебаний вложила в неё свою руку. Андрей Алексеевич сжал её и, не скрывая эмоций, почтительно поцеловал.

— Княгиня, я искренне рад, — произнёс он, и в его голосе звучала неподдельная теплота. — Рад, что ваш внук совершил невозможное для вас и для империи.

Честно говоря, я был несколько обескуражен подобным поведением принца — столь открытым и искренним. Нет, сам по себе Андрей Алексеевич не был снобом или чопорным моралистом; в неформальной обстановке он вполне мог вести себя подобным образом. Но что-то в этой сцене меня насторожило, какая-то невидимая заноза, причину которой я сам не мог бы сразу объяснить.

— Правда, появились некие нюансы и, скажем так, побочные явления от произошедшего ритуала, — осторожно добавил я.

— Какие побочные явления? — тут же насторожился принц, окидывая взглядом бабушку, будто в поисках внезапно выросших у неё рогов или крыльев.

— Вот такие, Ваше Императорское Высочество, — я скинул иллюзию с внешности Елизаветы Ольгердовны.

Принц был мужчиной, как и я. Если уж даже меня поразили перемены, произошедшие с княгиней Угаровой, то что уж говорить о Его Высочестве. Окинув стоящую перед ним красивую, зрелую женщину долгим, оценивающим взглядом, он вновь подхватил ладонь бабушки и вновь приложился к ней губами.

— Княгиня… всем бы такие побочные явления. Что я могу сказать? Вы прекрасны. Я всегда знал, что ваша красота — благородная, и даже с годами она лишь чуть померкла. Но сейчас… Примите моё искреннее восхищение.