М. Борзых – Жрец Хаоса. Книга ХII (страница 3)

Франц-Фердинанд резко обернулся. Его лицо, только что бледное от страха, исказилось гримасой гнева. Страх переплавился в ярость. Ну уж нет, он не позволит неизвестной хвори помешать его триумфу.

— Мольфары живут в горах. Мы же идём равнинами на Львов! — его голос сорвался на крик, разнёсшийся по всему лагерю. — Мы возьмём Львов! Мы отомстим за отца, за мою семью, за кровь, что они пролили! Никакая магическая эпидемия нас не остановит! Мы идём вперёд! Мы дадим им генеральное сражение! Мы пройдём их, сметём и никто, — он ткнул пальцем в сторону дымящихся останков мольфаров, — никто и ничто нам не помешает!

Он резко развернулся и ушёл в глубь шатра, оставив офицеров переглядываться в тревожном молчании.

Глава 2

Корпус Франца-Фердинанда остановился за пять километров до реки Верещицы. Где-то впереди, на другом берегу русские выстраивали на скорую руку линии обороны из трёх эшелонов: рыли окопы, устанавливали мины и инженерные заграждения. Но Франц-Фердинанд не спешил. Войны выигрывались не только численностью, а корпус австро-венгров был едва ли не вдвое больше, чем у русских, но и хитростью. Потому его штаб на ходу работал в поте лица. Штабные офицеры, адъютанты, связные, все они утверждали, что связываться с неизвестной ритуальной атрибутикой не стоит. Но Франц-Фердинанд был иного мнения.

Он проанализировал донесения, стопками собранные из разных источников: от разведки, от перебежчиков, от лазутчиков, от магов, работающих на передовой. И во всех — во всех без исключения! — упоминалось одно и то же: чёрные ритуальные ножи, которыми мольфары, уничтожая себя, создавали зоны без магии.

Эрцгерцог ещё раз сверил отметки на карте, где были найдены такие кинжалы, с отметками мест без магии. Их было много, что-то около полутора сотен, и две трети отметок совпадали. В холодном и расчётливом уме эрцгерцога, работающем как хорошо отлаженный механизм, начал складываться план.

Франц-Фердинанд был не тем человеком, кто упускает возможности. Он не собирался воевать по правилам, он собирался на голову разбить русских. Любой ценой. Любыми средствами.

— Приказываю, — сказал он ровным, не терпящим возражений голосом. Начальник штаба, пожилой полковник с седыми висками и усталыми глазами, вытянулся перед ним: — Собрать все чёрные ритуальные мольфарские ножи, какие только сможете найти, и доставить в срочном порядке мне в ставку. Чем больше, тем лучше, — он помолчал, давая осознать сказанное. — У вас два часа.

Полковник хотел что-то возразить, но, встретившись взглядом с эрцгерцогом, передумал. Он лишь коротко кивнул и вышел, чеканя шаг.

Франц-Фердинанд остался один. Он смотрел на карту, на изгиб реки Верещицы, на позиции русских, отмеченные красным карандашом. И ждал. Ждал, когда привезут ножи. Но в ожидании инструмента, нужно было заполучить ещё и исполнителей. Потому эрцгерцог призвал одного из своих адъютантов:

— Карл-Фридрих, — голос эрцгерцога звучал так, будто он говорил о погоде, а не о человеческих жизнях, — возьми роту солдат, отправляйтесь до ближайшей мольфарской деревни. — Он ткнул пальцем в карту, где километрах в пятнадцати от позиций была отмечена точка. — Забери оттуда всех детей и доставь в ставку. Любой ценой. Мольфарам скажешь, что их сюзерену требуется маленькая услуга от них, и их детишки не пострадают.

Адъютант побледнел, но кивнул и исчез за пологом шатра.

Франц-Фердинанд откинулся на спинку походного кресла и закрыл глаза. Он знал, что делал. Знал, что его план жесток. Знал, что те, кто его окружает, и так уже косятся на него с недоверием и страхом. Но ему было всё равно. Он не собирался оглядываться на чужое мнение. Он собирался победить, сохранив жизни своих солдат. На жизни каких-то дикарей с предгорий ему было плевать.

Кинжалы привезли к рассвету нового дня, когда солнце едва показалось над горизонтом, окрашивая небо в багровые тона. Перед шатром эрцгерцога выросла гора обсидиановых клинков. После тщательного подсчета их оказалось чуть больше восьми десятков.

— Этого мало, — процедил Франц-Фердинанд, но в глубине души понимал: больше не будет. Времени нет. Придётся довольствоваться тем, что есть.

Мольфаров привели спустя четверть часа. Сперва Франц-Фердинанд услышал всхлипы плач детей, ввозимых в лагерь, а после привели колонну взрослых в окружении солдат. Кое-кто из вояк был ранен, виднелись подпалины на одежде и капли крови. Мольфары тоже далеко не все были целы, но им досталось больше. Своих детей они не отдали без боя. И всё же полсотни дикарей привели к Францу-Фердинанду. Женщины смотрели на солдат волчицами, мужчины сжимали кулаки, старики шептали не то молитвы, не то проклятия.

Франц-Фердинанд вышел к ним, одетый в походный мундир, с непроницаемым лицом. Он смотрел на этих людей, как смотрят на расходный материал, на инструмент, который можно использовать и выбросить.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он. Голос его звучал гулко в рассветной тиши. — Ваши дети будут в безопасности. Я, эрцгерцог Франц-Фердинанд, даю вам слово офицера. — Он кивнул в сторону, где солдаты расступились, продемонстрировав клетку с плачущими ребятишками. — Никто их не тронет. Но это произойдёт только в том случае, если вы выполните то, что я прикажу.

Он сделал паузу, давая им осознать услышанное. Толпа мольфаров же не проронила ни звука. Их взгляды были прикованы к клетке, куда, словно диких зверёнышей, согнали их детей.

— Вы переправитесь на тот берег, — продолжил эрцгерцог, указывая рукой в сторону реки, за которой, в темноте, угадывались позиции русских. — Там, в их редутах, в их окопах, вы сделаете то, что уже сделали ваши колдуны в Карпатах. — Он взглянул на груду чёрных кинжалов, сложенную неподалёку. — Каждому из вас вручат по кинжалу. И каждый из вас… — он помедлил, подбирая слова. — … исполнит свой долг перед своим сюзереном и перед своими детьми.

— Нас освободили от клятвы служения Орциусам, — вдруг прошипела одна из старух, узловатыми пальцами распутывая один из узелков на её странном поясе со множеством сухих трав, перьев, камешков и косточек. — У вас более нет права нам приказывать. У вас нет власти над нами. Мольфары больше не будут умирать за вас!

Последние слова она буквально выплюнула в лицо эрцгерцогу.

Но Францу-Фердинанду было плевать на заявления дикарки, что-то подобное он предполагал. Если отца пытали перед смертью, он вполне мог и от клятвы горцев освободить. Поэтому эрцгерцог перестраховался.

— За нас можете не умирать. Умирайте за них, если вам так будет легче, — с улыбкой указал Франц-Фердинанд на клетку.

Детей, плачущих, зовущих матерей, вместе с клеткой загрузили в повозку и увезли в неизвестном направлении. Мольфары смотрели им вслед, и в глазах их застыла такая тоска, что даже видавшие виды солдаты отводили взгляды.

Мольфары подчинились.

На рассвете, когда туман ещё стелился над рекой, серый и густой, как молоко, каждому «добровольцу» вручили по чёрному обсидиановому кинжалу. Оружие прятали в рукавах, за пазухой, под поясами, чтобы не бросались в глаза. От мольфаров потребовали перебраться на противоположный берег Верещицы и убить себя внутри редутов и позиций русских, где плотность войск максимальна, и где поблизости будут находиться офицеры.

Мольфары действовали молча. Молча делали белые флаги: самодельные тряпки на палках или просто разорванные белые рубахи. Молча столкнули в воду утлые лодчонки и плоты, связанные наспех из брёвен и досок. И лишь в воде, выстроившись вереницей, через каждые два-три метра, они запели. Песня на незнакомом языке выворачивала наизнанку солдатские души, каждый в ней слышал что-то своё: колыбельную матери, смех отца, ворчание деда или похвалу бабушки… Лишь эрцгерцог спешно раздавал последние приказы через своих адъютантов.

Река Верещица осенью была неспокойна. Наполненная дождевой водой, бурлила, пенилась у камней, несла свои мутные воды к Днестру. Лодки и плоты болтало на волнах, крутило, заливало водой, но с помощью длинных багров, которыми орудовали сами мольфары, и толики магии со стороны австро-венгерских магов, следивших за переправой, они упрямо двигались к противоположному берегу.

На них было страшно смотреть: бледные, осунувшиеся лица; глаза, полные решимости и обречённости; худые тела, облепленные мокрыми вышитыми рубахами. И ни единого амулета, ни одного магического артефакта.

На том берегу их заметили не сразу. А когда заметили, на позициях русских началось движение. Солдаты высовывались из окопов, офицеры подносили к глазам бинокли, маги напряглись, готовые к любому подвоху.

На них взирали с недоверием, однако же не стреляли и не пытались уничтожить. Всё же белый флаг обозначал переговоры либо мирные намерения. Тем более что маги подтвердили: мольфары не имеют на себе ни единого артефакта и магической опасности не несут совершенно.

«Пусть плывут, — решил, видимо, кто-то из русского командования. — Разберёмся на месте».

Мольфары причаливали к берегу, выбирались на мокрый песок и на глину, чавкающую под ногами. Полсотни гражданских, не сговариваясь, выстраивались в цепь. Поющие, бледные, с белыми флагами в руках. А потом, оставив флаги на берегу, двинулись вглубь русских позиций, туда, где были редуты, окопы, блиндажи, где сотнями и тысячами стояли солдаты, готовые к бою.