М. Борзых – Жрец Хаоса. Книга ХII (страница 28)

Андрею же, наследнику престола, было посвящено полтора абзаца. Два, если считать с заголовком.

К концу поездки Мария Фёдоровна метала громы и молнии. Но сдерживала себя. Рядом были не те, кому можно было показать истинное положение дел. Как только карета остановилась у крыльца Кремля и её сопровождающие отбыли по своим делам, вдовствующая императрица смогла наконец дать волю эмоциям.

Это была истинная, незамутнённая ярость.

К счастью Григория Павловича Савельева, первый удар гнева императрицы принял на себя не глава имперской службы безопасности, а Великий князь Михаил Дмитриевич.

Он заметил состояние Марии Фёдоровны ещё на пороге, когда та, не поздоровавшись, прошелестела мимо него в свои покои. Окинув взглядом её побелевшее лицо, сжатые кулаки и газету, которую она сжимала так, что трещала покрытая льдом бумага, Великий князь молча закрыл дверь перед носом обер-камергера и коротко скомандовал:

— Выкладывай. Ты сейчас выглядишь так, как будто это тебя, а не твоего Андрея накачивали катализатором, стирающим грань между душой оборотня и душой человека. Сама сейчас полыхнёшь, как самый настоящий феникс. В чём причина?

— Вот в этом! — Мария Фёдоровна ткнула пальцем с обломанным ногтем в передовицу газеты, которую швырнула на стол. — Ты это читал?

— Читал, — абсолютно невозмутимо отреагировал Михаил Дмитриевич. — Не вижу в этом никакой крамолы. Всё написано по делу.

— По делу⁈ — зашипела Мария Фёдоровна, и глаза её сверкнули. — Сколько здесь посвящено Пожарским? Сколько здесь посвящено подвигу Андрея? Абзаца полтора-два! Зато Угаровых облизывают два разворота! Во всех подробностях, с описаниями очевидцев! Кто это пустил в номер? Западный фронт должен был стать триумфом! Но триумфом — не Угаровых! Триумфом Пожарских! За этот прокол во внутренней политике кто-то должен ответить!

Великий князь, слушавший её с нарастающим напряжением, нахмурился. Лицо его, обычно добродушное и спокойное, потемнело.

— Мария Фёдоровна, уж прости, — сказал он, и голос его зазвенел металлом. — Но ты сейчас так перегибаешь палку, что мне очень хочется всыпать тебе розог. Ты ведёшь себя хуже собаки на сене. Пытаешься не просто присвоить себе чужую славу — своим поведением фактически плюёшь в душу тем, кто вытащил нашу семью из просто феерической задницы.

— Дело не в том, что они сделали, — отрезала Мария Фёдоровна. — Дело в том, как это преподнесли в стране! Это Андрею должны были благоволить боги! Это Андрея должны были защищать все чудища морские! Это Андрей умелым руководством должен был выиграть сражение на Верещице! У него скоро коронация! Ему нужна была эта победа! А её у него украли.

— Андрею её подарили! Как и мне победу на Черном море, — теперь огонь начал пробегать и по телу Великого князя. Он шагнул вперёд, и Мария Фёдоровна невольно отступила на шаг — настолько страшен был его взгляд. — Пока ты где-то в Унгваре блажила и в разведчицу играла, мы, знаешь ли, против сводной европейской эскадры воевали. И пусть они назвали себя пиратами, по сути шваль это была, сборная солянка, но приходилось нам держать строй под постоянным обстрелом. И много хороших людей полегло там. И, к твоему сведению, там Угаров тоже отметился. Сбил невидимость с пяти дирижаблей, которые бы разнесли нас к демоновой бабушке.

Он перевёл дыхание, но остановиться уже не мог:

— А уж тварь, пришедшая на помощь из Черноморского бассейна, и вовсе ответила на призыв невесты Угарова. Его твари спасали моих людей. Его твари спасли твоего сына. И более того — он первый заподозрил, что что-то не так с отваром, и начал разбираться. А тебе жалко газеты? Тебе жалко минуты славы? Ты только Андрею не вздумай что-либо подобное сказать — сорвётся.

Великий князь холодно окинул взглядом императрицу. Та стояла, стиснув руки, и в глазах её смешались гнев, обида и что-то ещё, то, что она не хотела показывать. Михаилу Дмитриевичу показалось, что это была зависть.

— Мне не славы жалко, — сказала императрица, и голос её дрогнул. — Уж поверь мне, я ему тоже теперь должна. Но вся эта ситуация вокруг Угаровых меня очень сильно беспокоит. Если он ещё и альбионку в жёны возьмёт… Которая на Верещице на ноль помножила артиллерию, а на Чёрном море за собой тварь глубоководную привела… Ты можешь себе представить количество сил, сосредоточенное в одной семье? И эта семья — не императорская.

— Мария Фёдоровна, — Великий князь вздохнул, и его голос стал мягче, но в нём слышалась усталость человека, который уже много раз объяснял очевидные вещи. — Он и княгиня под клятвой крови и вассалитета. У них отдельные отношения с твоим сыном. Не влезай туда. Не плюй в колодец, из которого нам ещё пить и пить ближайшие несколько сотен лет. Тебе невдомёк, а эта парочка, по слухам, сократила за два дня сообщество альбионских архимагов на две единицы, австро-венгров — на одну единицу и османов — ещё на одну. А до того поговаривали, что у Альбиона ещё два архимага внезапно ушли на покой, занимаясь собственными изысканиями. Так что пока он ослабляет наших врагов и старается усилить нас, у меня к Угарову нет претензий. Ни к нему, ни к его тварям.

Он замолчал, давая ей время переварить сказанное.

— Ты мне лучше, дорогая моя, скажи, — добавил он тихо. — Как так получилось, что один из лекарей, привезённых тобой ещё из Австро-Венгрии, травил твоего собственного сына?

— Сама хотела бы знать, — выдохнула Мария Фёдоровна, и гнев в её глазах сменился чем-то другим — болью, страхом, бессильной яростью. — Если Савельев отыщет эту тварь, голыми руками задушу.

— Да как-то пока есть подозрения, что не удастся тебе его задушить, — усмехнулся Великий князь, но усмешка вышла невесёлой. Прибыв в столицу раньше императрицы, он уже вовсю погрузился в местные дела. — Сожгли его каким-то образом. Горстка пепла на полу осталась.

— Вот суки, — прошипела императрица.

— Ты что, о чём-то в курсе? — с удивлением взирал на Марию Фёдоровну Великий князь, заметив, как её взгляд забегал из стороны в сторону, словно она что-то обдумывала.

— Да уж в курсе, — ответила она, и в голосе её появилась странная, почти зловещая уверенность. — Не злоумышленники его сожгли, а, скорее всего, клятва крови. Та самая, к которой призвали мольфаров, когда мы были в Карпатах. Там две трети старейшин сдохли, обращаясь в кучки пепла. Похоже, и этого зацепило. Поскольку был виновен в нарушении вассальной клятвы и в попытке её обхода.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Так что вызови ко мне Савельева.

— Чтоб ты его по стенке размазала за недоработки во внутренней политике? — усмехнулся Великий князь. — Так это не его стезя.

— Нет, — отрезала Мария Фёдоровна. — Для того чтобы я ему рассказала всё, что знаю по заговору и по своим лекарям. Есть подозрение, что концов он не отыщет. А я… — она помолчала, и голос её стал тише, почти шёпотом. — А я хочу, чтобы эти концы вели туда, куда нужно. И чтобы никто больше не посмел поднять руку на мою семью.

Великий князь смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул и вышел из покоев, оставив императрицу наедине с её мыслями.

Мария Фёдоровна опустилась в кресло, глядя на газету, которая всё ещё лежала на столе. Портрет молодого князя Угарова смотрел с первой полосы спокойно, уверенно, почти вызывающе.

— Всем-то ты хорош, Юрий Викторович. Была бы Лиза постарше, уже бы и помолвку устроили, чтоб привязать тебя к нам покрепче и обезопаситься заодно. А пока есть у меня идея, куда твой бурный энтузиазм можно приложить.

Глава 13

Андрей Алексеевич стоял за стеновой панелью, отделявшей тайную нишу от кабинета матери. Когда-то она сама привела его туда и сказала внимательно слушать всё, о чем будут говорить вельможи. Позже они разбирали с ней самые противоречивые и неоднозначные случаи на совещаниях, используя их в качестве практических занятий по управлению империей. Он уже давно вырос и сам частенько проводил совещания, но всё же иногда пользовался возможностью послушать, о чем велись разговоры в кабинете матери.

Поэтому сейчас он всеми силами держал себя в руках, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Внутри всё кипело. Феникс, обитающий внутри, рвался на свободу на волне эмоций. Он требовал действий, немедленной реакции на слова, которые он только что услышал.

Счёт помогал. Безразличные цифры, нанизывающиеся одна на другую, не давали сделать поспешных выводов и позволяли тормозить первые, самые опасные звериные реакции.

Сорок пять… сорок шесть…

Мать говорила о князе Угарове так, будто он был врагом. Будто спасение её жизни, возвращение ей возможности говорить — это пустяки. Будто победа на Верещице, где Угаров своими руками держал щит, прикрывая позиции, ничего не стоила. А защита Черноморского побережья, где его невеста привела на помощь морское чудовище, а твари Угарова уничтожили пятёрку замаскированных дирижаблей, — не имела значения.

Шестьдесят три… шестьдесят четыре…

Он слышал голос дяди — спокойный, твёрдый, разумный. И голос матери — надломленный, истеричный, полный какой-то неправильной, нездоровой страсти. «Выгрызать место под солнцем» — так сказал дядя. Андрей знал, что это правда. Мать всегда была такой. После смерти отца эта черта стала только сильнее. Всеми правдами и неправдами Мария Фёдоровна изворачивалась, но берегла трон для сына.