М. Борзых – Жрец Хаоса. Книга ХII (страница 29)

Восемьдесят один… восемьдесят два…

Андрей понимал её, помнил, как она горько плакала у праха отца, а после из слёз и горя родилась другая женщина: расчетливая, подозрительная, готовая идти по трупам ради своих детей. Когда защита в лице супруга-императора исчезла, Марии Фёдоровне пришлось измениться. Поэтому отчасти Андрей понимал опасения матери. Слишком сильный центр влияния, сосредоточенный в одних руках, — это угроза для династии. История знала примеры, когда верные вассалы становились опасными конкурентами. Когда те, кто спасал, начинали диктовать условия, и благодарность превращалась в зависимость.

Девяносто пять… девяносто шесть…

Но в данном конкретном случае опасения матери перешли в паранойю. Это могло испортить отношения с людьми, которым Пожарские были обязаны очень серьёзно: начиная от спасения самого принца и императрицы, возвращения ей возможности говорить, заканчивая разрешением патовой ситуации с вассалитетом мольфаров. Победы как на Верещице, так и на Черноморском побережье тоже добывались совместно, и принцу неприятно было признавать, что его вклад в них был минимален.

Сто.

Андрей выдохнул. Зверь успокоился, свернулся в глубине сознания, готовый ждать. Принц покинул тайную нишу, прошёл в свой кабинет и только там позволил себе сесть в кресло, прикрыв глаза.

Чтобы там ни говорила матушка, у принца на всё происходящее были собственные взгляды.

Отец всегда говорил, вспоминая одного из древних латинских полководцев: необходимо разделять и властвовать. Но если все понимали это как разделение врага и уничтожение его по кусочкам, то сам Андрей зачастую понимал это иначе. Как разделение личного и политического. Как разделение рационального и надуманного.

У матушки с этим было сложно. Но принц не мог не признать: она готова была зубами выгрызать для него место под солнцем. Возможно, это и наложило некоторую деформацию на её личность. После смерти императора Австро-Венгрии фраза «выгрызать» стала далеко не фигуральной.

Но в отношении Угарова Андрей Алексеевич имел собственные резоны.

Да, столь сильный центр влияния мог сподвигнуть некие силы сменить ослабевшую династию Пожарских на кого-то посильнее. При этом недавняя слабость рода Угаровых вполне могла бы послужить основой для дальнейших манипуляций и управления ими.

Андрею подобное было не нужно.

Он вполне доверял искренности клятвы Угаровых. Видел в глазах Юрия то, чего не замечала мать — не расчёт, не выгоду, не желание возвыситься. Там была усталость. И было то, что принц называл для себя «чувством долга перед теми, кто рядом». Угаров не искал власти. Он просто делал то, что считал правильным. И делал это хорошо.

Вознаградить Юрия ему хотелось по достоинству. И речь сейчас шла не о землях, артефактах, деньгах или должностях. О нет.

Андрей поднялся, подошёл к сейфу, спрятанному за старинным портретом деда. Приложив печатку с магическим оттиском силы, он провернул ключ и откинул тяжёлую крышку. Принц извлёк из тайника папку с документами, что были подписаны им ещё до срыва и отправления в Карпаты, но так и не дождавшиеся подходящего времени, чтобы быть переданными адресату.

Сейчас, в свете вероятного обручения Юрия с альбионкой, этот подарок заиграл совершенно иными красками.

«Что ж, — подумал принц, закрывая сейф. — Теперь и повод есть, и время».

Он вышел из кабинета, на ходу отдавая распоряжения охране. До вечера, когда был назначен совет оборотней по его вопросу, у Андрея Алексеевича стихийно образовался выходной. Поэтому наследник престола не стал отказывать себе в удовольствии навестить бывшего камер-юнкера, заодно имея возможность ещё раз увидеть Шанталь.

К голландке нужно было присмотреться, если он и дальше планировал следовать собственным планам.

Поборов первое желание отправиться в одиночку, под артефактом иллюзий и смены внешности, принц всё-таки вызвал охрану. Четверо гвардейцев в штатском, двое в форме, карета с императорскими вензелями, которую он, правда, приказал заменить на обычную, неприметную.

— Во дворянский квартал, — бросил он кучеру, усаживаясь в экипаж. — К особняку Угаровых.

Карета тронулась. За окнами проплывали улицы столицы. Андрей бездумно скользил по ним взглядом, размышляя о том, что мать, вероятней всего, разрешила бы силовую напряжённость внутри империи браком, либо Угарова с Елизаветой, но та слишком мала, либо Андрея с Эльзой. Вполне вероятно, что Эльза со своим лекарским даром вполне могла бы выносить и огненного феникса, но та же Шанталь усилила бы как оборотнический потенциал Пожарских, так и стихийный.

«В любом случае, если уж Угаровы переросли статус вассалов, — подумал принц, — то их нужно переводить в разряд союзников, которым можно доверять. Тем более, что Угаровы когда-то были ярлами, равными Пожарским, по одним им известным причинам покинувшими родину».

Альфред Зисланг приходил в себя медленно, с трудом возвращаясь из тяжёлого, липкого забытья.

Голова раскалывалась так, будто по ней били кузнечным молотом. Каждый удар пульса отдавался в висках тяжёлым, болезненным гулом. Глаза жгло, словно в них насыпали песка. Веки были словно налиты свинцом, и каждое их открытие стоило неимоверных усилий.

Он лежал на узкой, жёсткой койке, в каюте, которая казалась одновременно знакомой и чужой. Пахло деревом, лаком и тем специфическим запахом, который бывает только на дирижаблях: смесью газа, смазочных масел и старой обшивки.

Альфред с трудом оторвал голову от подушки, огляделся. Никого. Каюта была пуста, только его вещи — аккуратно сложенный сюртук на стуле, саквояж в ногах койки, пустой стакан на столике у иллюминатора.

— На какого демона… — выругался он хрипло, проводя ладонью по лицу.

Память возвращалась обрывками. Образы всплывали перед глазами, сменяя друг друга, не желая выстраиваться в хронологию.

Вот Зисланги все собрались на небольшом совете после получения письма. Двух писем, если быть точным. Одно пришло через Тамас Ашрам, второе — по дипломатической почте, и оба от его дочери Шанталь.

Она писала, что её похитили для участия в отвратительном эксперименте, она едва не умерла, но князь Угаров её спас и даже вылечил. И что стоимость спасения и лечения обошлась в целую тушу ледяной виверны. Ещё тогда у Альфреда такая цена царапнула сознание, но возмущение отца не дало сосредоточиться на этой мысли. Альфреду неприятно было осознавать это, но он вынужден был признать, что если бы перед Зислангами стоял выбор: жизнь Шанталь или целая туша ледяной виверны, ему, Альфреду, бы просто сказали: «Родишь себе еще одну дочь!» Ценность Шанталь в семье была невелика.

Так бы случилось, если бы Шанталь не сделала приписку, что по утверждению Угарова, у неё объявилась некая магическая сила, с которой князь обещал её научить обращаться.

Вокруг стола разгорелся горячий спор с таким накалом страстей, что Альфреду казалось, ещё минута, и он с отцом схватятся не на жизнь, а на смерть.

Сам Альфред считал: необходимо встретиться с князем и поговорить. Угаров не казался ему ни самодуром, ни наглецом. Скорее, вполне дипломатичным и договороспособным аристократом, пусть и крайне молодым. Такие люди ценят репутацию. С ними можно договориться, найти компромисс.

Отец, герцог Алард, думал иначе.

Он стоял на том, что упоминание стоимости спасения Шанталь — туши ледяной виверны — есть не что иное, как плевок в лицо герцогскому роду. По положению они были равны. А уж по признанию самого герцога… упоминание туши виверны было лишь для того, чтобы ткнуть Зислангов в бедность и заставить отказаться от собственной представительницы.

— Да даже принцессу Голландскую не оценили бы стоимостью туши виверны! — метал громы и молнии Алард. — Цена задрана специально! Это вызов!

Альфред остался в меньшинстве. Он видел, как разгораются глаза отца, как остальные кивают, соглашаясь с каждым словом герцога. Он пытался возражать, но его голос тонул в хоре тех, кто уже принял сторону Аларда.

Он надеялся, что утром сможет продолжить разговор. Уговорить отца не ломать дров, не действовать сгоряча. Особенно на чужой территории, малыми силами, без поддержки и прикрытия.

Но, судя по тому, что сейчас Альфред находился в одиночестве в каюте дирижабля, ничего у него не вышло.

Последнее, что он помнил — это разговор отца с ближниками. Алард сидел в кресле, стиснув подлокотники так, что побелели костяшки, и говорил о том, что нужно найти равноценную особь для обмена на Шанталь, что Зисланги не позволят собой торговать. Что они покажут русским выскочкам, с кем те имеют дело.

А потом — провал. И вот теперь он здесь, в каюте, один, с раскалывающейся головой и ощущением, что он проспал нечто очень важное.

Альфред с трудом поднялся, подошёл к иллюминатору. За стеклом шумел воздушный порт. Значит, они уже прибыли в столицу. А его опоили намерено, чтобы он не мешался. В памяти с трудом всплывали подробности о роде Угаровых. Достойных для обмена представительниц в нём было лишь две: княгиня Угарова, с которой у отца были старые счёты, и княжна Эльза, юная лекарка. Кого же отец выбрал своей целью?

Альфред стукнул кулаком по косяку иллюминатора.

— Успею, — сказал он себе, чувствуя, как злость пробивается сквозь боль и слабость. — Я должен успеть.

Он начал одеваться, торопливо, путая пуговицы, проклиная непослушные пальцы. Где-то в груди разрасталась тяжёлая, свинцовая уверенность: его семья собирается сделать глупость. Огромную, непоправимую глупость.