М. Борзых – Жрец Хаоса. Книга ХII (страница 1)

М. Борзых

Жрец Хаоса. Книга ХII

Глава 1

— Ну здравствуй, Юрдан.

Голос этот раздался отовсюду и ниоткуда одновременно. Он проникал в каждую клетку тела, вибрировал в костях, отдавался сладкой, томительной болью где-то в глубине души. Существо, смотревшее на меня глазами Каюмовой, склонило голову набок. Не знаю как, но точно знал, что оно улыбается.

Плоть Динары Фаритовны продолжала трансформироваться: кожа приобрела перламутровый отлив, словно внутреннее свечение пробивалось из-под нее наружу, глаза полностью залило алым, без зрачков и белков, а волосы зашевелились сами собой, словно тысячи мелких змей, тянущихся ко мне, но не касаясь, только изучая, пробуя воздух вокруг моего лица.

— Времени у нас с тобой мало, — продолжила Великая Мать, и в этом мелодичном голосе послышались нотки сожаления. — Аста слишком изношена. Эта оболочка держится на честном слове и толике моей силы, но долго не протянет. Я вообще удивлена, что она решилась на такое. — Губы Каюмовой растянулись в странной, нечеловеческой улыбке. — Ведь знала же, что для неё это закончится смертью. Знала — и всё равно решилась тебе помочь.

Существо на мгновение замолчало, и в этом молчании мне почудилась печаль — глубокая, древняя, как мир. А потом оно продолжило, и голос его стал мягче, почти ласковым, когда речь зашла о той, что сейчас служила ему временным пристанищем:

— Она не верила, что я откликнусь на её зов. Думала, что я давно отвернулась от неё, что прокляла и забыла. Глупая. Разве можно забыть ту, что была моей любимой дочерью?

У Каюмовой в этот миг из глаз пролились две кровавые слезинки, будто приоткрыв истинные эмоции древней магички.

— И всё же Аста решилась, принесла себя в жертву ради других.

Я стоял, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. От этого голоса, от этого взгляда, от этого присутствия хотелось одновременно и пасть ниц, и бежать без оглядки, и остаться здесь навсегда, слушая этот голос.

— Значит, так, — продолжила Великая Мать, и тон её стал деловым, почти прозаическим, что в устах такого существа звучало особенно жутко. — Молодцы, что додумались клятву Орциусов с мольфаров снять. Это было справедливо. — Алые глаза Каюмовой сузились, и в них мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Иначе бы я и императрицу твою, и наследничка её хорошенько бы перетрясла. Ибо, по справедливости, достаться должно было всем, кто так или иначе приложил руку к этой кровавой каше. В том числе и Орциусам, которые по ту сторону гор ваших живут. Но раз вы проявили мудрость и сняли клятву добровольно, я смягчу твоим приговор.

Она помолчала, давая мне осознать сказанное, и продолжила:

— Во-вторых, — палец с идеальным, но каким-то нечеловеческим маникюром (ногти Каюмовой стали черными, с алыми прожилками) поднялся в воздух. — Запомните: второй раз подобный номер не пройдёт. Императрица ваша явно не из основной ветви, а уж больно разбавлена была её кровица. — В голосе послышалась усмешка. — Маменька её где-то погуляла малость, так что связь с родом у неё слабенькая, на соплях держится. Поэтому второй раз подобное не выйдет. Следите за правовыми документами, чтобы в случае перехода территорий одни императоры снимали вассальные клятвы, а другие принимали. По-другому — никак. Иначе вы будете всю дорогу так мучиться. Бумажки, Юрдан, иногда важнее крови. По крайней мере, в делах имперских. Ну да тебе ли не знать, уж ты-то на этом дракона съел.

— В-третьих, — палец качнулся в сторону догорающих тел мольфаров, от которых уже почти не осталось ничего, кроме пепла и чёрных, обугленных пятен на камнях. — Наказание, чтоб ты не думал, у всех разное. Кто-то горит, как свечки, — она кивнула на пепел, — а у кого-то сила пропадёт. — Взгляд её скользнул по оставшимся в живых женщинам, которые так и стояли на коленях, не смея поднять головы. — Если уж они так хотели быть на своей земле и никуда не дёргаться, пусть и знают: только на своей земле магия у них будет сильна. Стоит покинуть малую родину — и магия вовсе уйдёт. Растворится, как утренний туман. Будут они тогда тихими, мирными, беспомощными обывателями. Сами хотели оседлости — получайте. Будем считать, что это дар мой на прощаньице.

Она сделала паузу, и я увидел, как тело Каюмовой слегка дрогнуло, словно внутри неё что-то надламывалось. Время действительно утекало сквозь пальцы.

— И, в-четвёртых, — голос Великой Матери вновь потеплел, но теперь в этом тепле чувствовалась горечь. — Асте передай: она урок усвоила. Чтобы привлечь моё внимание, не нужно уничтожать народы под корень, топить миры в крови и устраивать побоища. Нужно минимизировать проливаемую кровь. Сохранять жизнь, а не отнимать её. Что она сегодня и сделала. — В алых глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. — Ради справедливости, ради других, а не ради себя. Так что передай: я её услышала. Простила. И двери Обители вновь открыты для неё.

Я хотел что-то сказать, поблагодарить, спросить, но Великая Мать вдруг подняла руку, останавливая меня.

— Есть ещё «в-пятых», — она помедлила, и в этом молчании чувствовалось что-то особенное, сокровенное. — Они все молчат, боясь нарушить равновесие, а я всё равно скажу.

Алые глаза вперились в меня с такой силой, что я физически ощутил этот взгляд как толчок в грудь.

— Жён в вашем роду было, есть и будет три. Как заёмных сил. — Она говорила медленно, чеканя каждое слово. — Три источника силы, три опоры, три грани. Не две, не четыре, именно три. Найди их. Подобное притягивает подобное. Они помогут в твоей битве.

Я не понимал, о чём она говорит, но чувствовал: это важно. Важнее всего, что было сказано до этого. А ещё чувствовал рядом растерянность Эсрай, ведь я обещал ей верность.

На этом я заметил, как Каюмова начала буквально вся иссыхать. Процесс, запущенный временным вселением Великой Матери в аватар, был стремительным и пугающим: кожа Динары Фаритовны сморщивалась прямо на глазах, теряла перламутровый блеск, становилась серой, пергаментной; волосы тускнели, выпадали прядями; глаза закатывались, обнажая одни белки; губы трескались, и из них вырывался только тихий, жуткий хрип. Она едва ли не превращалась в мумию, и я понял: ещё мгновение — и будет поздно.

— Благодарю тебя, Великая Мать кровь, — выдохнул я, падая на колени перед умирающей Каюмовой. — А теперь прости, но Аста мне ещё пригодится.

Я что есть силы ударил по ней благословением магии Рассвета, которую сам до конца не понимал. Я едва ли не наскребал в резерве последние крупицы магии и отправлял это благословение на Каюмову, чтобы та не ушла ан перерождение здесь же, в этом проклятом подземелье, среди пепла и запекшейся крови.

Свет, вырвавшийся из моей груди, был розовым, с серебристыми искрами. Он окутал тело Каюмовой плотным коконом, и я чувствовал, как вместе со светом уходит последнее, что у меня было. Резерв опустел до дна, в глазах потемнело, но я не останавливался, вливая в неё жизнь по капле, вытаскивая с того света.

Магичка крови забилась в конвульсиях. Тело её выгнулось дугой, изо рта пошла пена, смешанная с кровью. На мгновение мне показалось, что я не успел, что она уходит, но потом конвульсии прекратились, дыхание выровнялось, и на глазах у изумлённых оборотней, принца и императрицы Каюмова… изменилась.

Морщины чуть разгладились, кожа вновь обрела здоровый цвет, волосы — блеск и густоту. Она даже скинула, на мой взгляд, с десяток годков. Выглядела теперь лет на сто сорок с небольшим, вроде тех же сестёр Волошиных. Красивая, статная женщина, а не та иссохшая мумия, какой она была минуту назад.

Но, открыв глаза, первое, что я услышал в свой адрес, был непередаваемый поток ругательств на всех возможных языках.

— Вот же ты, скотина неблагодарная малолетняя! — завопила Каюмова, пытаясь встать и снова падая на каменный пол. — Я ж уже всё, отмучилась, можно сказать, к Великой Матери на перерождение собралась! А ты, гад чешуйчатый, сволочь эгоистичная, меня здесь оставил! — она попыталась запустить в меня камнем, но сил не хватило, и камень упал у её ног.

Признаться, такой реакции я не ожидал. Стоял на коленях, машинально придерживая Динару Фаритовну, пока до меня доходил смысл её слов. Она что, правда хотела умереть? Считала это наградой? А потом, недолго думая, подхватил один из кинжалов, лежащих в куче, и поднёс к Каюмовой.

— Одно только слово, сударыня, — сказал я, протягивая ей руку с зажатым в ней кинжалом. Хоть голос мой звучал ровно, но внутри всё кипело от смешанных чувств: благодарности, злости, недоумения и какой-то щемящей нежности к этой сумасшедшей женщине. — Одно слово — и я отправлю вас на перерождение прямо сейчас. За вашу помощь я перед вами в неоплатном долгу. Если хотите уйти — уходите. Я не держу. Но если останетесь, то у вас будет на одного интересного собеседника больше.

Я нагло воздействовал на больную точку старой женщины, которая уж очень много видела во всех своих жизнях. Но любопытство было тем, что заставляло её душу не черстветь и не терять азарта и вкуса жизни.

— Кто?

— Ирликийский Ангел, — с улыбкой произнёс я, наблюдая как Каюмова нахмурилась, взглянув на клинок в моей руке

— Вот же все демоны бездны! — выругалась магичка, опираясь на мою руку и поднимаясь с каменного пола. — Это ж я теперь помереть спокойно не смогу, не узнав, кто же его упокоил! Он же знаешь кем у нас был? О-о-о!