М. Борзых – Жрец Хаоса. Книга ХI (страница 2)

Второе воспоминание обожгло пустынным зноем. Глазами горга я увидел разорённую кладку ящеров. Убить ради пропитания приемлемо для натуры зверя. Это горг бы понял. Но люди, жалкие паразиты, не ели яйца. Они высосали из них жизненную силу в тёмном ритуале, оставив лишь сморщенные оболочки. Гнев ударил в голову, горячее, чем солнце пустыни. Я почувствовал, как чешуйчатая грудь наполнилась холодноой яростью. Горг настиг их в ту же ночь. И когда он выпивал из этих людей их гнилую сущность, я вместе с ним ощутил не жажду крови, а открывшееся призвание — чистка мира от паразитов, восстановление справедливости клыками и когтями.

Пустыню сменил третий, чужеродный слой. Чьи-то другие глаза, не горга и не Юрия, смотрели на белые шапки незнакомых гор и бескрайние изумрудные равнины, манящие дикой, первозданной магией. Я показывал друзьям древние алтари, учил пользоваться их силой разумно, с умом. Но сила пьянила… делая нас почти бессмертными. Мы стали подобны богам среди смертных. Мы сами уверовали, что стали богами. Легко сражались с чудовищами, двигали горы, меняли русла рек, основали ордена, постигали тайны местной магии и купались в обожании смертных.

Упоение от силы сменилось отчаянием от собственного бессилия. Сквозь слёзы я рассмотрел лицо старика-лекаря, склонившееся над постелью. Кожей ощутил прикосновение прохладных рук и странное, щекочущее вторжение в сознание. Старик лечил не только травами и мазями, он лечил разум. Он входил в сознание мальчика, вычищая оттуда кошмары, успокаивая боль, будто наводя порядок в заброшенной пустой библиотеке. После каждого такого прихода я чувствовал облегчение Юры: память светлела, сон становился глубоким, а знания больше не рассыпались в голове, а укладывались ровными пластами.

Улыбающееся лицо лекаря сменилось другим. Душа вздрогнула от тихой мелодичной песни, полной нежности и боли. Это пола женщина в кимоно, с идеальной осанкой, во время тренировки с парными мечами. Каждое движение её было выверено и экономно, при этом плавно, словно дуновение ветра, стремительно и смертельно, как вспышка молнии. Она — Первый меч Империи. Я смотрел на азиатку глазами ребёнка, сидящего в углу до-дзё. А потом меня тёплой волной нежности накрыло осознание: это мама. Моя мама. Это она учила меня бою на мечах, которым так восхищалась Инари. На наших совместных тренировках она поправляла мой хват, учила и приводила примеры наших предков… передавая всё самое лучшее мне.

Свет нежности погас, сменившись тревожной тьмой богато обставленного кабинета. Сводки, анализ, подтверждение теории. Я ощутил страх мага: магия уходила из орденов, детей-магов рождалось всё меньше. «Нужно что-то делать». И тут же омерзительная вспышка. Оргия. Тела паладинов сливались с молодыми девицами в коллективном животном совокуплении в общем зале и в узких кельях, куда кто-то спускался по одиночке. Росли приюты, полные «благословенных» детей. Я шагал по руинам одного из таких приютов, растерзанного прорывом тварей, и услышал стон окровавленного мальчика, смотрящего на меня с мольбой о помощи. Но вместо помощи, моя рука потянулась к оружию. Моя рука готова убить это дитя, потому что оно — плод измены любимой женщины. Чья это ненависть? Моя? Его? Уже не разобрать.

Вихрь ускорился. Горг и Угаров мелькали, как опознавательные маяки в этом шторме, но два других «я» — маг и тот, с японскими мечами — сплетались в немыслимый клубок. Я перестал понимать, где мои воспоминания, а где чужие.

И вдруг — прозрачный воздух и чувство полёта.

Маг. Тот самый, из мира гор. Он шагнул с балкона высоченной башни в пустоту. Сердце оборвалось, но в следующее мгновение за спиной с хлопком развернулись белоснежные крылья. Я взмыл над толпой, чувствуя упругость воздуха и невероятный прилив силы. Я опадал вниз, к людям, застывшим в религиозном экстазе, и ощущал, как от моих крыльев расходится благословение, осязаемое, как тёплый рассветный дождь.

Толпа выла. Тысячи глоток слились в единый, сводящий с ума ритм:

— АН-ГЕЛ! АН-ГЕЛ! АН-ГЕЛ!

Этот крик врезался в меня, смешиваясь с воем пустынного ветра горга, с плачем японской песни и скрипом пера Юрия Угарова, выводящего буквы на дешёвой бумаге. Всё это был я. И кажется сегодня я опознал ещё одну личность, давно поселившуюся во мне, но известную доселе под другим именем. Права была Каюмова, ой права. Кое-что от Ордена во мне всё же было. Скорее даже кое-кто.

«Войд, нам нужно с тобой поговорить… Или теперь к тебе лучше обращаться Альб Ирликийский Ангел?»

Глава 2

— Потом наговоритесь, — оборвал мои мысли Хаос грубо. — У нас не так много времени осталось.

— Времени для чего? — уточнил я, не понимая, но чувствуя при этом, что сила, дарованная мне почему-то, не очень хотела уживаться с моим кристаллизированным магическим средоточием.

— Времени для того, чтобы удалить эту дрянь из твоей груди и снова сделать средоточие пластичным.

Видимо, не я один чувствал некоторую неправильность. Внутри меня сошлись две равнозначные стихии, каждая из них пыталась взять верх над другой. И если магия рассвета спокойной тёплой глыбой ощущалась в душе, то хаос чувствовался словно хищный зверь, бросающийся раз за разом на средоточие в надежде сломить его, раскрошить, разрушить и занять главенствующее место в этой паре, по возможности и вовсе уничтожив соперника.

— Чтобы полностью принять мою силу, тебе придётся принять жреческий сан. Станешь первожрецом Хаоса. Сила твоя кратно возрастёт, но от этого камня в груди придётся избавиться.

— Стоп, — остановил я размечтавшегося Первородного. — На это я согласия не давал.

От вихря ощутимо пахнуло недоумением, возмущением и злостью.

— Ты сам просил дать тебе силу, силу для сопротивления. Я даровал её тебе, а сейчас ты начинаешь ставить некие условия? Мне? Своему покровителю?

— Условия начал ставить не я. Вы сейчас идёте по тому же пути, что и Пустота. Та тоже пыталась навязать мне жреческие обязанности, от которых я отказался. То же самое и с вами. Силы я просил для того, чтобы расширить собственный инструментарий, но не путём уничтожения ещё одной первостихии во мне.

— Это ненормально. Одно существо является проводником одной первостихии. Даже в классических триадах местного мира, имеющих несколько способностей, одна стихия — основная, остальные — пассивные способности. Две различные первостихии всегда будут конфликтовать между собой и кратно ослаблять друг друга. Это путь в никуда, не делай глупостей. Тем более ты сам видел, Рассвету не под силу справиться с Таджем. Используй хаос!

Кажется, Хаос разъярился, пытаясь донести до меня некие простые истины. Я же вспомнил то, о чем мне рассказывал иномирный брат, и задал встречный вопрос:

— Кровь — это первостихия?

Хаос, кажется, даже опешил от резкой перемены темы.

— И да, и нет. В мирах, где жизнь в привычном вам понимании отсутствует, кровь не является первостихией, но там, где есть биологическое разнообразие, — да, она таковой является. Однако же, скажем так, по рангу она несколько младше остальных Первородных. Она пока в ранге Высшей.

— Отлично. Значит, если кровь и рассвет смогли ужиться в одном существе, что мешает ужиться рассвету и хаосу? Пока я не вижу для этого препятствий. Поэтому жреческие обязанности не приму.

— Но почему? Со временем мы могли бы слиться с тобой. Ты бы стал аватаром Первородного. Твоими руками я смог бы…

— Вот именно что моими руками вы попробовали бы загрести жар, — уже я прервал Первородного не совсем вежливо, — а я бы имел последствия за действия, совершенные не мной. Нет уж, спасибо. За каждое своё решение я хочу нести ответственность самостоятельно, а не быть просто оболочкой, которая сгорит в пламени божественных игр и за ненадобностью будет отброшена, образовав ещё один стихийный магический источник.

Пока мы пререкались, наш путь по ледяной пустоши завершился. Мы остановились возле ледяных торосов, воздвигнутых посреди снежного безмолвия безликим полукругом.

— Ты сам не знаешь, чего хочешь, — огрызнулся Хаос. — Сперва просишь помощи и силы, а после отвергаешь её. А знаешь что? Разбирайся-ка ты сам. Сдохнешь раз двадцать в бесполезной борьбе и сам придёшь просить жреческий сан, но тогда получишь его уже на совершенно иных условиях.

Кажется, я всё-таки разозлил Первородного. При этом я почувствовал, что незримое давление на мои разум и тело спало, ознаменовав переключение внимания божественной сущности с меня на кого-то другого. Но рядом всё так же виднелся едва заметный вихрь Хаоса, уже, правда, не сравнимый по масштабам, мощи и насыщенности с тем, что был, когда со мной разговаривала первостихия. Сейчас же это была скорее тень былого могущества.

Удивившись подобным переменам, я перешёл с магического зрения на человеческое, чтобы с удивлением увидеть, как ледяной великан ростом под два метра в доспехах и с ледяной секирой на плече вошёл в полукруг торосов, внутри которого виднелась не то каменная насыпь, не то древняя могила в виде кургана.

Каждое движение великана сопровождалось разрушением. Он не таял на солнце, он рассыпался, обращаясь в снег и лёд. Перед тем как окончательно раствориться в белоснежном безмолвии, великан обернулся ко мне. Его взгляд замораживал не хуже магии льда, но изучал не тело, а мою душу.