Люся Лютикова – Кто первый встал, того и тапки (страница 14)

– Нет, здесь долг моральный. Мой муж родился в Тамбове. Когда ему было четыре года, он пошёл один в лес, заблудился, упал в канаву и вывихнул ногу. Его крики услышала одиннадцатилетняя девочка, она пронесла его пять километров на спине и вышла к людям. В тамошних лесах водились волки, так что, скорее всего, без этой девочки муж бы погиб. Он ей обязан жизнью… С тех пор прошло много лет. Девочка, которая его спасла, – это мать Любки. Она попросила нас зарегистрировать дочь в Москве, чтобы Любке было легче устроиться тут на работу. И, конечно, мы Любку не выпишем. Потому что родители за детей не отвечают. Что выросло, то выросло…

Сидя в вагоне метро, я открыла сайт Университета культуры и узнала, что ректора зовут Моравский Евгений Вениаминович. Имелось фото: лысый мужчина лет шестидесяти, в стильных очках, бодрый и улыбающийся. Ниже был указан адрес электронной почты ректора, и я тут же написала ему короткое письмо. Дескать, я наняла няню Напалкову Любовь Максимовну, но ее поведение вызывает вопросы. Я случайно узнала, что раньше няня работала в семье ректора. Очень прошу уделить мне пару минут в вашем плотном графике, чтобы поговорить о госпоже Напалковой.

Я указала свои контакты и подписалась: «писательница Люся Лютикова». Вовсе не из-за тщеславия, а чтобы привлечь внимание к своему письму. Я знаю, что люди с уважением относятся к писателям, считают их особенными, чуть ли не элитой нации, даже если на счету писателя всего одна книга, как у меня. На самом деле это, конечно, не так. Грамотный окулист в районной поликлинике приносит стране куда больше пользы, чем иной графоман. Но такой стереотип существует, и он мне на руку.

Впрочем, я особо не надеялась на ответ. Ректор – человек занятой, его почтой занимается секретарь, скорее всего, моё странное письмо, не имеющее отношения к учебному процессу, отправится прямиком в «корзину».

Каково же было мое изумление, когда буквально через десять минут мне позвонили с незнакомого номера.

– Писательница Люся Лютикова? – пробился женский голос сквозь стук вагонных колёс. – Вы хотели поговорить с Евгением Вениаминовичем о бывшей няне, правильно? В течение часа сможете подъехать на Маросейку? Скину вам адрес.

– Конечно. – Я обрадовалась, что не успела выйти из метро. – Буду через полчаса.

Вскоре я уже стояла на улице Маросейке, напротив старинного особняка, построенного, как значилось на памятной доске на фасаде здания, в 1779 году. Тут до меня кое-что начало доходить. Это самое сердце Москвы, квартиры в этом районе не просто дорогие, а запредельно дорогие, их стоимость равна полёту на Луну или даже на Марс. То есть здесь живут люди фантастически богатые, а про них я кое-что успела узнать.

Раньше я была нищей журналисткой, которая снимала вонючие комнаты в самых дешёвых районах Москвы. Благодаря счастливому случаю мне удалось разбогатеть, обзавестись кое-какой ценной недвижимостью[3]. Я не достигла уровня Маросейки, а только сделала пару шагов по направлению к ней. Но даже на этом этапе я чётко уяснила: богатые люди никого не пускают в свою жизнь. Вообще никого и никогда. Я уже пять лет живу в четырёхкомнатной квартире около метро «Белорусская», но до сих пор понятия не имею, кто мои соседи по подъезду. Мы знаем друг друга в лицо, приветливо здороваемся в лифте или на лестничной площадке, перебрасываемся парой слов о погоде – и на этом всё. Я не знаю ни как их зовут, ни чем они занимаются – абсолютно ничего.

Если ректор Евгений Моравский хотел поговорить о своей бывшей няне, он мог сделать это по телефону. Если такой человек вдруг приглашает к себе домой – это означает только одно: ему что-то от меня нужно. Причём срочно, иначе бы мы встретились в стенах вверенного ему университета.

Ох, не нравится мне всё это! Я должна быть начеку!

Глава одиннадцатая

Преодолев высокие лестничные пролёты, я поднялась на второй, он же последний этаж и позвонила в квартиру. Дверь открыла женщина лет пятидесяти, чуть полноватая, но весьма энергичная. Она была одета в спортивный костюм леопардовой расцветки с розовыми вставками, в ее ушах болтались очень крупные золотистые серьги-кольца, украшенные разноцветными камнями. Это была чистой воды вульгарщина, но дама почему-то выглядела так роскошно, что мне немедленно захотелось себе и такой костюм, и такие серьги.

– Вы Люся Лютикова? – строго уточнила женщина. Я кивнула. – Проходите. Хорошо вытирайте ноги, у нас паркет!

На полу действительно был выложен очень красивый штучный паркет, который начинался прямо с порога. Я зашла в квартиру и застыла на маленьком придверном коврике, боясь наступить мокрыми сапогами на такую красоту.

– Ну, что у вас? – Леопардовая дама нетерпеливо взмахнула рукой.

– В каком смысле?

– Что там бывшая няня?

– Извините, я писала ректору, я с ним хотела поговорить.

– Это неважно, – собеседница повторила тот же жест. – Ректор занятой человек, его перепиской занимаюсь я. Говорите со мной, я лучше знаю Любку.

– А, вы жена Евгения Вениаминовича? – догадалась я.

– Нет, я Ирма Игоревна, – сказала дама таким тоном, как будто это что-то объясняло.

В квартире была необычная акустика. Наши голоса поднимались вверх, отражались от высоких потолков с лепниной и исчезали где-то в конце коридора, за поворотом.

– Так какой у вас вопрос? – подстегнула Ирма Игоревна.

– Понимаете… – я не знала, с чего начать. – А сколько времени у вас проработала Любовь Максимовна?

– Три месяца.

– Так мало? Не выдержала испытательный срок?

– Нет, просто мы отказались от услуг няни.

– Почему?

– По семейным обстоятельствам.

– Любовь Максимовна хорошо выполняла свои обязанности?

– Вполне.

– У вас были к ней претензии?

– Никаких.

– Неужели совсем никаких замечаний? – не поверила я. Насколько я успела узнать госпожу Напалкову, трудовым рвением она не отличалась.

– Абсолютно, – так же бесстрастно ответила Ирма Игоревна.

В общем, чего и следовало ожидать: богатые люди не откровенничают, держат на расстоянии. Вот только непонятно, зачем меня тогда пригласили?

В коридоре послышались шаркающие шаги. Я увидела силуэт старика, который медленно приближался, держась за стеночку. Когда старик подошёл ближе, я ахнула: это был Евгений Вениаминович Моравский собственной персоной, но как же плохо он выглядел! Ректор совсем не был похож на свою фотографию на сайте университета. Улыбающийся энергичный мужчина превратился в старую развалину: кожа пожелтела, щеки ввалились, глубокие морщины избороздили лицо. И только глаза продолжали гореть неистовым огнём.

– Евгений Вениаминович, зачем же вы встали! – воскликнула леопардовая дама. – Вам надо отдыхать.

– Оставьте, Ирма Игоревна, – отозвался ректор. – Смерть человеку столь близка, что можно не бояться жизни.

Я мгновенно узнала его голос, такими интонациями разговаривал попугай Кирюша.

– Это ведь цитата Фридриха Ницше, правильно? – догадалась я.

Старик с интересом посмотрел на меня:

– Приятно слышать, что люди читают Ницше.

– Знаете, я в последнее время очень часто его слышу. Буквально как попугаи все повторяют.

Ирма Игоревна дёрнулась, словно от удара током, камни в ее серьгах ярко блеснули. Ректор тоже оживился.

– Забавно, что вы упомянули попугаев, – сказал он. – У нас жил попугай, я ему читал работы Ницше, и он, шельмец, научился так к месту цитировать философа, как будто на самом деле понимал, о чем говорит. Я его Фридрихом назвал, в честь самого Ницше. Умнейшая была птица, доложу я вам, породы жако.

– А-а, это такой крупный, серый, с красным хвостом?

– Да-да. Вы знакомы с этой породой?

– У меня живёт такой, – ответила я, – только его зовут Кирюша. Тоже любит иногда ввернуть что-нибудь умное. А куда делся ваш Фридрих?

– Увы, его съела собака, – вздохнул ректор.

– Ужас какой!

– Представьте, какой это был ужас для нас. Мы в один миг потеряли и попугая, и собаку.

– Неужели пристрелили псину? – изумилась я.

– Нет, там другое…

В этот момент послышался топот маленьких ножек. Из конца коридора во весь опор на нас мчалась какая-то пухлая бежевая сосиска. При ближайшем рассмотрении сосиска оказалась мопсом. Не снижая скорости, мопс врезался в меня и вцепился зубами в сапоги с явным намерением разорвать их в клочья. Прокусить натуральную кожу не удалось, поэтому собака в бессильной злобе царапала когтями пол и рычала.

– Фу, иди отсюда, – я безуспешно пыталась отпихнуть сосиску.

Обычно мопсы – милые плюшевые увальни, абсолютно не агрессивные, их можно бесконечно гладить, тискать и чесать им животик. Но этот был просто каким-то комком ненависти.

– Кажется, в вашего мопса вселился дьявол, – сказала я. – Экзорцисту показывали?

– Он был добрым псом, но недавно мы поставили ему клизму, с тех пор он изменился, – объяснил хозяин.

– Клизму? Съел что-то вредное? Целый торт?

– Он сожрал нашего попугая Фридриха.

Пока я приходила в себя от изумления, мопса яростно вытошнило чем-то оранжевым на ценный паркет.

– Я уберу, не беспокойтесь, Евгений Вениаминович, – сказала Ирма Игоревна, подхватила огрызающегося мопса под мышку и пошла за тряпкой.

Я сделала вывод, что она служит здесь домработницей. А гонору-то сколько у прислуги, мама дорогая!