Люська Томич – Минус одна секунда (страница 2)

Перенос? На 8:45? Вера растерялась, пытаясь перестроить планы в голове. Значит, электричка… еще есть шанс? Но к 8:45… Это впритык, если без задержек.

– Да, Андрей Петрович, поняла. Я как раз в пути. Буду к 8:45, – проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Ее мозг лихорадочно пересчитывал время. Сейчас 08:17… Электричка в 08:25… В пути 15 минут… Плюс 10 минут пешком от станции… Успеть можно. Только бы не задержали электричку…

– Хорошо. Не подведите. От этого зависит многое, – его голос не обещал ничего хорошего в случае провала. Связь прервалась.

Вера опустила телефон, облегченно выдохнув. Успеем. Она повернулась к Тёме, чтобы сказать, что все в порядке, что они успеют на метро и купят сок…

И в этот миг мир взорвался.

(08:17:48. Минус Одна Секунда.)

Это не был звук в привычном понимании. Сначала возникло ощущение чудовищного, всесокрушающего давления. Воздух сжался в плотную, невидимую стену и ударил в грудь, в уши, в лицо с такой силой, что Вера физически ощутила, как ее внутренности сместились, сжались в комок. Звук пришел позже – не грохот, а нечто гораздо более ужасное: оглушительный, рвущий барабанные перепонки хлопок, переходящий в низкочастотный рев, как будто сама земля разверзлась и завыла. Он не просто ударил по ушам – он проник в кости, в зубы, в самую сердцевину мозга, вытесняя все мысли, все чувства, кроме первобытного ужаса.

Вера не упала. Ее отбросило. Как тряпичную куклу. Ее тело, невесомое и беспомощное, описало короткую дугу в воздухе. Она не видела взрыва. Она не видела огненного шара, разорвавшегося в считанных метрах от них, у входа в станцию метро, куда они направлялись. Она не видела летящих осколков стекла, бетона, металла. Она не видела людей, исчезающих в этом аду.

Она ощутила только:

1. Тепло. Секундную, испепеляющую волну жара, обжигающую лицо и руки.

2. Удар. В спину, в затылок – как будто гигантский молот вогнал ее в асфальт.

3. Потерю. Ее пальцы, только что чувствовавшие маленькую, теплую ручку, пустые. Совершенно пустые. Никакого сопротивления, никакого веса. Только холодный уличный воздух, обжигающий кожу там, где мгновение назад было детское тепло.

4. Тишину. После чудовищного рева наступила абсолютная, звенящая, давящая тишина. Как будто кто-то выключил звук у всего мира. Ее собственный крик, если он и был, она не слышала.

Она приземлилась на что-то твердое и шершавое – тротуар? Асфальт? – боком. Боль пронзила бедро, плечо, голову. Глаза заволокло белой пеленой, потом черными мушками. Она пыталась вдохнуть, но в горле стоял ком пыли и гари, едкий, химический запах, перебивающий все остальное – запах горящего пластика, металла, чего-то сладковато-приторного и отвратительного. Она закашлялась, судорожно, до рвотных спазмов, слезы ручьем текли по лицу, смешиваясь с грязью. В пыли и дыму, сквозь звон в ушах, перед глазами Веры вдруг всплыла картинка – такая яркая, что на миг заглушила хаос. Прошлым летом, на даче у родителей. Тёма, в панамке, съехавшей набок, бегает по траве с сачком, гоняясь за бабочкой. Его смех – звонкий, как бубенчик, – разносится над лугом. «Мам, смотри, она танцует!» – кричит он, запыхавшись, тыча пальцем в желтую капустницу, порхающую над ромашками. Вера сидит на крыльце с кружкой чая, улыбается, чувствуя, как солнце греет щеки. «Поймай, капитан!» – подначивает она. Он оборачивается, глаза сияют, как два спелых черничника: «Я поймаю! Для тебя!» Картинка мигнула и исчезла, вытесненная серой пеленой пыли. Вера зажмурилась, пытаясь удержать этот свет, этот смех, но реальность вгрызалась в нее, как зверь. Рюкзак. Лужа. Самолетик.

08:17:52. Первое осознание. Хаос.

Зрение возвращалось обрывками, как плохо настроенный телевизор. Белая пелена рассеялась, но картинка была смазанной, дерганой. Она лежала на боку, щекой прижавшись к холодному, пыльному асфальту. Перед глазами проплывали обрывки кошмара:

Пыль. Густая, серая, ядовитая пелена, застилавшая все, как туман. Она клубилась, оседала на ресницах, лезла в нос и рот.

Дым. Черные, едкие клубы дыма не давали вздохнуть.

Осколки. Мелкие осколки стекла, сверкающие на асфальте вокруг нее, как слезы. Крупные куски непонятного чего-то – обломки стен? Витрин? Машин?

Цвет. Ярко-желтый. Кусок ткани. Знакомая ткань. Рядом с ее лицом. Его футболка с ракетой? Нет… Просто похожий цвет. Просто тряпка.

Движение. Фигуры людей, мечущиеся в пыли и дыму, как тени. Кто-то бежал мимо нее, спотыкаясь. Кто-то сидел на корточках, раскачиваясь. Кто-то кричал, но звук доносился приглушенно, как из-под воды, сквозь звенящую тишину в ее ушах.

Тёма…

Мысль пронзила мозг, как раскаленная игла. Острая, ясная, несущая адскую боль. Тёма! Где Тёма?!

Она попыталась встать. Тело не слушалось. Нога горела, рука онемела. Голова раскалывалась от боли. Она уперлась локтями в асфальт, пытаясь приподняться. Пыль въедалась в порезы на ладонях. Она повернула голову туда, где должен был быть Тёма. Туда, где секунду назад он стоял, крепко держась за ее руку. До взрыва.

(08:18:03. Обретение. Конец света.)

Взгляд упал на объект в метре от нее. Ярко-синий. Знакомый синий. С вышитой красной ракетой на лямке.

Рюкзак Тёмы.

Он лежал на боку, как брошенная игрушка. Одна лямка была порвана. Из открытого основного отделения вывалилось несколько предметов:

1. Пластиковый игрушечный самолетик нового капитана – ярко-оранжевый, с белыми звездами на крыльях. Он лежал на асфальте, неподалеку от рюкзак, словно совершивший аварийную посадку.

2. Маленькая коробочка сока с трубочкой – помятая, но целая.

3. Плюшевый динозавр Боря – серый, с одним оторванным глазом, утыканный мелкими осколками стекла, словно в страшных колючках.

4. И… Лужа. Темная, почти черная в серой пыли, медленно растекающаяся под рюкзаком. Она имела странный, маслянистый отблеск. От нее шел слабый, но отчетливый, тошнотворно-медный запах. Запах свежей крови.

Вера замерла. Весь мир сузился до этого пятна синего пластика рюкзака, оранжевого самолетика и черно-красной лужи, медленно ползущей по асфальту, подбираясь к игрушкам. Звуки – крики, сирены где-то вдали, треск огня – доносились как сквозь толстую ватную стену. Ее собственное дыхание остановилось. Сердце, которое бешено колотилось секунду назад, замерло, превратившись в ледяной ком в груди.

Она не видела тела. Она видела только рюкзак. Его рюкзак. И лужу. Его кровь.

"Я крепко держусь, мам! Я же капитан! Капитаны не теряются!"

Слова прозвучали в ее голове с леденящей ясностью. Ирония была чудовищной, невыносимой.

Она отпустила его руку.

Всего на секунду. На одну роковую, ничтожную, бесконечно растянувшуюся сейчас в вечность секунду. Она отвела взгляд. Отвлеклась на телефон. Ослабила хватку.

Ее пальцы, которые только что чувствовали его тепло, сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, в порезы от стекла. Боль была ничто по сравнению с тем, что разрывало ее изнутри. Это не было чувством. Это было знанием. Физическим ощущением пустоты, провала, абсолютной, бесповоротной потери. Как будто у нее вырвали часть души, часть плоти, оставив кровавую, дымящуюся рану.

Она не закричала. Не зарыдала. Она просто смотрела. Смотрела на синий рюкзак. На оранжевый самолетик. На черно-красную лужу, которая росла, медленно поглощая отражение серого неба в своих маслянистых разводах. Ее сознание отказывалось обрабатывать реальность. Это был сон. Кошмар. Скоро она проснется, и Тёма будет будить ее своей теплой ручкой…

Сирена "скорой помощи", резкая, пронзительная, ворвалась в ее вакуум тишины. Она завыла совсем близко, заставляя вибрировать асфальт под ее щекой. Кто-то схватил ее за плечо, пытаясь перевернуть на спину. Голос, мужской, напряженный, доносился как издалека:

– Девушка! Девушка, вы слышите? Где болит? Можете двигаться? Девушка!

Вера не реагировала. Ее взгляд был прикован к рюкзаку. К луже. К самолетику. Ее рука, словно сама по себе, медленно, преодолевая сопротивление онемевших мышц, потянулась вперед. Не к рюкзаку. К маленькому оранжевому самолетику, лежащему на краю ужасной лужи. Пальцы дрожали, покрытые пылью и кровью – ее собственной? Его? – коснулись холодного пластика.

Она подобрала его. Зажала в кулаке. Пластик был холодным. Совершенно холодным. Ни капли тепла.

– Тёма… – ее губы шевельнулись, издав хриплый, беззвучный шепот. Не крик. Не вопль. Просто имя. Прощальное. – Тихий час… уже?

Потом черная волна накрыла ее с головой, смывая синий рюкзак, оранжевый самолетик, черно-красную лужу и весь мир в небытие. Последним ощущением был холод пластика в ее сжатой ладони и ледяная пустота там, где секунду назад билось ее солнце. Минус одна секунда. Навечно.

Глава 1: Осколки Вечности

(08:18:07. Адрес: Перекресток. Асфальт.)

Холод. Первое отчетливое ощущение после немого ужаса и оглушающей тишины. Холод асфальта, въедающийся в щеку, холодный пластик самолетика, впившийся в ладонь так, что костяшки побелели. Он был крошечной, нелепой точкой отсчета в рушащемся мире. Оранжевый. Яркий. Холодный. Как космос, куда улетел ее капитан.

Звуки возвращались не волной, а обломками. Нестройный хор человеческих стенаний – низкий стон мужчины, переходящий в икоту, пронзительный, нечеловеческий визг женщины, детский плач, прерывающийся кашлем. Где-то близко шипело и потрескивало – огонь пожирал что-то. Над всем этим, пробивая звенящую глухоту в ушах Веры, нарастал вой сирен. Не одна, а множество – скорые, полиция, пожарные. Они сливались в один протяжный, животный вопль города, получившего смертельную рану.