Люська Томич – Минус одна секунда (страница 4)

Жидкость, введенная в вену, начала действовать почти сразу. Острая боль в бедре притупилась, превратившись в глухой, давящий гул. Паника и истерика отступили, уступив место леденящей, всепоглощающей пустоте. Мысли стали вязкими, тяжелыми. Но образ Тёмы – его смех, его глаза, его рука в ее руке – не тускнел. Он горел в центре этой пустоты, как единственная звезда в черной дыре, причиняя нестерпимую боль своим светом. Ее рука ослабла хватку.

Машина резко дернулась, объезжая препятствие. Вера вскрикнула от боли в ноге. Парень с перевязанной головой вздрогнул. Старушка застонала.

– Скоро будем, – пробормотал фельдшер, глядя в окно на мелькающие в дыму и хаосе улицы. Его лицо было напряженным. – Держитесь.

Держаться? За что? Ее якорь, ее смысл, ее вселенная была завернута в серебристое одеяло и увезена в неизвестность. Она сжала самолетик так, что пластик впился в ладонь. Холодный. Безжизненный. Как все теперь.

(08:41:15. Городская Больница №1. Приемное Отделение. Преддверие Ада.)

Хаос. Если на улице был ад, то здесь, в приемном отделении, был его организационный центр. Гул голосов, плач, крики, стоны, лязг каталков, треск раций, резкие команды врачей и медсестер. Воздух был густым от запахов – антисептик, кровь, пот, лекарства, страх и отчаяние. Люди везде. На каталках, на носилках прямо на полу, на стульях. С перевязками, в гипсе, в крови, в пыли. Дети плакали, взрослые метались, искали своих. Рядом с Верой, на соседних носилках, лежал старик с перевязанной рукой. Его лицо, покрытое морщинами и пылью, было спокойным, почти отрешенным. Он заметил ее взгляд, пустой и неподвижный, и, кряхтя, протянул ей пластиковую бутылку воды, наполовину пустую. «Пей, дочка, – прошел он хрипло. – Горло промочи. Пыль эта… душу выедает». Вера машинально взяла бутылку, пальцы дрожали. Она не пила, просто сжала пластик в руке, чувствуя его прохладу. Старик кивнул, как будто все понял, и отвернулся, глядя в потолок. Этот маленький жест – бутылка воды, слово «дочка» – был как тонкая ниточка, связывающая ее с миром, который она уже считала потерянным.

Веру внесли на носилках и поставили у стены, рядом с другими "свежими" поступлениями. Фельдшер быстро передал ее дежурной медсестре – женщине лет сорока с усталым, но собранным лицом и острым взглядом.

– Женщина, примерно 30-35 лет. Состояние средней тяжести. Предположительно: закрытый перелом левого бедра, множественные ссадины и резаные раны лица, рук, туловища. Сотрясение головного мозга. Шок. Находилась в эпицентре взрыва на Комсомольской. Сын, 4 года, был с ней. Отдельно транспортирован другой бригадой в тяжелом состоянии. Точное местонахождение ребенка неизвестно.

Медсестра кивнула, ее взгляд скользнул по Вере, оценивающе, без лишней жалости, но и без черствости. Профессионально.

– Фамилия, имя, отчество пострадавшей? – спросила она четко, открывая историю болезни на планшете.

Вера молчала. Она смотрела на мельтешащих вокруг людей. На женщину, которая билась в истерике, крича: "Где мой муж? Он зашел купить цветы!". На мужчину, тупо смотрящего на свои руки, покрытые ожогами. На девочку лет пяти, сидящую на полу в разорванном платьице, обнимающую плюшевого зайца и тихо плачущую. Тёма плакал бы громко. Он не стеснялся своих слез.

– Фамилия, имя! – повторила медсестра громче, наклоняясь к ней.

– М… Морозова… – выдохнула Вера. Голос был чужим, хриплым. – Вера Викторовна…

– Дата рождения?

Она назвала. Механически.

– Адрес? Контактный телефон близкого родственника?

Адрес… Их квартира… Тёмина комната с машинками и рисунками на стене… Кухня, где он строил авианосец из рогалика… Телефон… Алексей. Муж. Отец. Он в командировке. Где-то в небе. Он не знает. Не знает, что его вселенная перестала существовать. Она назвала номер его мобильного. Медсестра быстро записала.

– Ваш сын? Тёма? Полное имя? Дата рождения?

Вопросы, как ножевые удары. Каждое слово о сыне – пытка.

– Морозов Артем Алексеевич… – голос сорвался. – Четыре года… 12 мая…

Медсестра записала. На планшете появилась новая строка. Исчезающе малая частица в этом море страданий.

– Хорошо. Сейчас вас осмотрит врач. Постараемся выяснить про сына. Держитесь.

Медсестра метнулась к следующему пострадавшему. Вера осталась одна в толпе страдающих незнакомцев. "Постараемся выяснить…" Эти слова не несли надежды. Они несли отсрочку приговора. Она знала. Знала костями, нутром, каждой клеткой своего изувеченного тела. Лужа крови. Серебристое одеяло. Отсутствие надежды во взгляде медиков. Она отпустила его руку.

Боль в ноге, притупленная уколом, начала возвращаться. Тупая, ноющая, навязчивая. Голова раскалывалась. Но это была ничтожная боль по сравнению с тем, что творилось внутри. Это была пустота, которая кричала. Черная дыра, засасывающая все светлое, все теплое, все смыслы. Она поднесла кулак с самолетиком к лицу. Прижала холодный пластик ко лбу. И зарыдала. Тихо, безнадежно, без слез. Только сухие, надрывные всхлипы, сотрясавшие ее сломанное тело. Рядом плакала девочка с зайцем. Кто-то громко звал врача. Мир продолжал рушиться.

(08:58:31. Кабинет первичного осмотра. Холодные Факты.)

Ее переложили на жесткую кушетку в маленьком кабинете, отгороженном лишь занавеской от основного хаоса приемного. Здесь было чуть тише, но гул и стоны проникали и сюда. Запах антисептика был гуще.

Врач был молод, лет тридцати, с острым, умным лицом и темными кругами под глазами. Он выглядел смертельно усталым, но его движения были точными и быстрыми. Он представился, но имя тут же вылетело у Веры из головы. Оно не имело значения.

– Вера Викторовна? – Он взглянул в планшет. – Морозова? Давайте посмотрим на вас.

Он начал осмотр. Свет фонарика в глаза – она зажмурилась от боли. Пальпация головы – она вскрикнула, когда он нажал на болезненную шишку на затылке. Осмотр ран на лице и руках – он промывал их, обрабатывал, накладывал повязки. Его прикосновения были профессиональными, без лишней нежности, но и без грубости. Он молчал, сосредоточенный. Потом добрался до ноги. Осторожно разрезал брючину по шву. Осмотрел деформированное бедро, уже распухшее и багровое. Его лицо оставалось непроницаемым.

– Предварительно – закрытый перелом бедренной кости, – констатировал он. – Нужен рентген, операция. Сотрясение есть. Шоковое состояние. – Он сделал пометку в планшете. – Сейчас сделаем обезболивающее, наложим временную шину, потом на рентген и в травматологию.

Вера молча кивнула. Ей было все равно. Пусть ломают, режут, собирают. Ее тело больше не принадлежало ей. Оно было обузой, свидетелем ее предательства.

Врач взял шприц. Игла вошла в мышцу бедра с знакомым жжением.

– Ваш сын… – врач замялся, глядя на планшет, затем поднял глаза на Веру. – Артем Морозов, четыре года. Информация скудная. Его доставили сюда же, другой бригадой, в состоянии клинической смерти. Реанимационные мероприятия начаты немедленно.

Слова "клиническая смерть" повисли в воздухе, как гильотина. Вера замерла. Весь мир сузился до лица врача, до его губ, произнесших этот приговор.

– Где он? – выдохнула она.

– В детской реанимации. На третьем этаже. Но… – Он снова посмотрел в планшет, избегая ее взгляда. – Тяжелейшая политравма. Черепно-мозговая, повреждения внутренних органов, массивная кровопотеря… Шансы… крайне малы, Вера Викторовна. Минимальные. Вам нужно быть готовой…

Готова? К чему? К тому, что ее мальчик, ее ураганчик, ее солнышко с глазами спелой черники – умер? Потому что она ослабила хватку на одну секунду? Готовой к тому, что его больше не будет? Никогда? Ни его смеха, ни его вопросов, ни его теплой ручки в ее руке? Никогда не услышать: "Мамуля, пора вставать!"?

– Нет… – прошептала она. Потом громче, срываясь на крик, вскакивая с кушетки, невзирая на боль: – НЕТ! Он жив! Он должен жить! Он капитан! Капитаны не сдаются! Отведите меня к нему! СЕЙЧАС ЖЕ!

Она попыталась встать на поврежденную ногу. Острая, режущая боль пронзила ее, темнота поплыла перед глазами. Она рухнула бы, но врач и подоспевшая медсестра удержали ее, уложили обратно.

– Вера Викторовна, успокойтесь! – строго сказал врач, прижимая ее плечи к кушетке. – Вы ему не поможете сейчас! Вы только навредите себе! Вы в шоке, у вас перелом! Вам нужна помощь! Реаниматологи делают все возможное! ВСЕ! Поверьте!

– Я должна быть с ним! – рыдала Вера, вырываясь, но сил не было. Обезболивающее и успокоительное делали свое дело, смешиваясь с шоком и отчаянием. – Он один! Ему страшно! Он зовет маму! Я ОБЕЩАЛА ЕГО НЕ БОЯТЬСЯ! Я ОБЕЩАЛА!

– Его не оставили одного! Там лучшие врачи! – настаивал врач. – Как только вас стабилизируют, мы постараемся вас к нему пронести. Но сейчас – никак. Дышите. Глубоко. Постарайтесь успокоиться. Для него. Ради него.

"Для него". Эти слова проникли сквозь пелену истерики. Она замолкла, задыхаясь. Слезы хлынули с новой силой, но уже без криков. Беззвучные, отчаянные. Она закрыла глаза. Видела его испуганное лицо среди чужих людей, среди трубок и аппаратов. Мама, где ты? Ты обещала не отпускать руку!

Она сжала самолетик так, что пальцы онемели. Ее вина была огромной, вселенской. Она предала его в самый страшный миг. Оставила одного. Ослабила хватку.

– Сделайте… что-нибудь… – простонала она, открывая глаза, полные немой мольбы. – Пожалуйста… Спасите моего мальчика…