Люська Томич – Минус одна секунда (страница 5)

Врач тяжело вздохнул. В его глазах была усталость, сочувствие и… беспомощность.

– Мы делаем все, что в человеческих силах, Вера Викторовна, – сказал он тихо. – Держитесь. Сейчас наложим шину и на рентген. Попробуем узнать новости.

Он кивнул медсестре. Та начала накладывать более надежную шину на сломанную ногу. Боль была сильной, но Вера почти не чувствовала ее. Вся ее боль была там, на третьем этаже, в палате реанимации, где, возможно, угасала искра ее вселенной. И она была здесь, беспомощная, прикованная к кушетке, сжимая в руке холодный пластиковый самолетик. Минус одна секунда. Навечно разделившая их. Начало вечности без него.

Хорошо. Погружаемся в ад полностью. Глава 1: "Осколки Вечности" (Полная версия).

(Продолжение: 09:15:02. Рентген. Отсроченная Реальность.)

Перемещение в рентген-кабинет было коротким, но мучительным. Каждый толчок каталки отдавался гулкой болью в сломанном бедре, сотрясая и без того разбитую голову. Мир мелькал фрагментами: потолок с трещинами, усталые лица санитаров, полустертые предупреждающие знаки на стенах. Запах больницы – смесь хлорки, лекарств и страха – въедался в ноздри, перебивая на мгновение призрачный запах Тёминых волос.

В рентген-кабинете царила напряженная тишина, нарушаемая лишь жужжанием аппарата и короткими командами рентгенолога, женщины с острым взглядом за стеклом пульта. Веру переложили на холодный стол аппарата. Металл леденил кожу сквозь тонкую ткань халата. Боль при попытке уложить поврежденную ногу в нужное положение заставила ее вскрикнуть, вцепившись пальцами в край стола.

– Потерпите, – безлично бросила рентгенолог. – Быстро сделаем.

Аппарат загудел, над ней проплыла массивная головка. Вера зажмурилась, снова увидев не серую плитку потолка, а солнечную полосу на полу спальни, пылинки, танцующие в ней. Тёма подкрадывается… Его теплая рука на щеке… "Мамуля, пора вставать!" Образ был таким ярким, таким реальным, что она инстинктивно потянулась рукой туда, где должна была быть его голова. Встретила только холодный воздух. Самолетик в ее сжатой ладони впился в кожу.

– Готово. Лежите спокойно, – голос рентгенолога вернул ее в кошмар настоящего.

Обратный путь в приемный покой слился в один сплошной фон боли и тревоги. Ее снова поставили у стены, теперь уже рядом с парнем, у которого была перевязана вся грудная клетка, и он тяжело, со свистом дышал. Вера закрыла глаза, пытаясь отгородиться. Но звуки проникали сквозь веки: плач ребенка, резкий голос врача: "Группа крови срочно!", лязг металла, чей-то сдавленный стон: "Боже, за что?".

Каждая минута тянулась как час. Каждая секунда – вечность, в которой там, наверху, в реанимации, решалась судьба ее вселенной. Она представляла Тёму маленьким, беззащитным, привязанным к страшным аппаратам, среди чужих людей. Ему страшно. Он зовет маму. А ее нет. Вина, острая и жгучая, как раскаленный нож, вонзалась глубже с каждым ударом сердца. Она ослабила хватку. Она отвела взгляд. Всего на секунду. На одну, ничтожную, роковую секунду.

– Морозова Вера Викторовна? – Резкий голос медсестры заставил ее вздрогнуть. – Вас переводят в травматологическое отделение, в предоперационную. Собирайтесь.

"Собирайтесь". Абсурдное слово. У нее не было ничего, кроме порванной, залитой кровью и грязью одежды, которую уже сменили на больничный халат, и холодного оранжевого самолетика в кулаке.

(09:45:18. Предоперационная. Ожидание в Пустоте.)

Предоперационная была островком относительного спокойствия в море больничного ада. Небольшая комната с несколькими койками, отделенными ширмами. Здесь пахло более интенсивно антисептиком и… ожиданием. Вера лежала на одной из коек. На ноге – временная шина, боль притупилась после очередного укола, но не исчезла, пульсируя глухим напоминанием. Врач-травматолог, немолодой мужчина с усталыми, но добрыми глазами, осмотрел снимки на светящемся экране.

– Да, – вздохнул он. – Закрытый оскольчатый перелом средней трети бедренной кости. Сопоставить и зафиксировать можно только оперативно. Будем ставить пластину. Операция несложная, но необходимая. Согласны?

Вера кивнула, не глядя на него. Ее взгляд блуждал по потолку. Операция? Какая разница. Пусть режут. Пусть пилят кость. Ничто не могло сравниться с болью, разрывающей ее изнутри. Главная операция шла на третьем этаже, и она не знала ее исхода.

– Ваш сын… – врач положил снимки на стол, его голос стал тише, осторожнее. – Я звонил в реанимацию. Он все еще там. Борются. Но… ситуация крайне тяжелая. Очень.

"Борются". Это слово должно было дать надежду. Но оно звучало как приговор. Как признание, что шансов почти нет. Вера сжала самолетик. Пластик казался единственно реальным в этом плывущем мире.

– Я… я должна быть там… – прошептала она, голос предательски дрожал. – Когда операция? Долго?

– Час-полтора на саму операцию, плюс выход из наркоза, – объяснил врач. – Быстрее не получится. Ваше состояние тоже требует срочного вмешательства. Вы же понимаете?

Она понимала. Она понимала, что снова выбирают не его. Сначала телефон, теперь ее сломанная нога. Всегда что-то важнее Тёмы. Она его предает снова и снова. Слезы, горячие и беспомощные, снова потекли по вискам, впитываясь в подушку.

– Пожалуйста… – она повернула к нему лицо, искаженное горем и болью. – Узнавайте… звоните… каждую минуту… Пожалуйста… Если… если что-то… скажите мне сразу… Не прячьте…

Врач сжал ее плечо. Кратко, по-отечески.

– Постараюсь. Держитесь, мать. Сейчас анестезиолог подойдет. Вам нужно успокоиться.

Успокоиться. Как? Как успокоиться, зная, что твой ребенок умирает в одиночестве этажом выше, и ты не можешь даже держать его за руку? Как успокоиться с осознанием, что это ты виновата? Что твоя секунда невнимательности стоила ему… всего?

Анестезиолог, молодая женщина с короткими стрижеными волосами и быстрыми движениями, появилась как по расписанию. Она задала стандартные вопросы об аллергиях, хронических болезнях. Вера отвечала монотонно, автоматически. Единственное, что она просила – узнать о сыне. Анестезиолог кивнула, записала имя Тёмы на своем планшете рядом с именем Веры. Маленькая деталь, которая почему-то вызвала новый приступ слез.

– Сейчас введу легкий седативный препарат, – сказала анестезиолог, наполняя шприц. – Поможет расслабиться перед наркозом.

Игла уколола в вену. Прохладная волна разлилась по руке. Мир начал терять резкость. Звуки стали приглушенными, далекими. Тревога, паника, острая боль – все это отступило, уступив место тяжелой, ватной апатии. Но чувство вины никуда не делось. Оно стало глубже, темнее, как тень, накрывающая все. "Я крепко держусь, мам! Я же капитан!" Его голосок прозвучал в затуманивающемся сознании, ясно и пронзительно. Она сжала самолетик в последний раз перед тем, как сознание начало плыть. Прости, капитан. Мама прости…

(10:30:47. Операционная. Сон без Спасения.)

Наркоз не принес забвения. Она не спала. Она проваливалась в тяжелые, обрывочные кошмары, пронизанные чувством падения и ужаса.

Она бежит по серому, пыльному коридору. Стены обуглены. Впереди мелькает ярко-синий рюкзак с красной ракетой. "Тёма!" – кричит она, но звука нет. Рюкзак удаляется. Она бежит быстрее, но нога не слушается, она падает, падает в бездонную черную лужу, которая пахнет медью и смертью. Из лужи поднимаются руки – маленькие, с липкими от сыра пальчиками. Хватают ее. "Мама, почему ты отпустила?"

Она стоит на краю пропасти. Внизу бушует огненный шар. Андрей Петрович в белом халате врача держит ее за руку. "Пунктуальность – основа профессионализма, Вера Викторовна", – говорит он и разжимает пальцы. Она падает в пламя. Видит внизу Тёму, который тянет к ней ручки. Она не может дотянуться. Всегда не хватает одной секунды… одной миллиметра…

Она в их спальне. Солнечная полоса на полу. Тёма подбегает к кровати, но вместо улыбки на его лице – маска ужаса. "Мама, больно!" – кричит он, и из-под его желтой футболки с ракетой расползается черно-красное пятно. Оно растет, заливает пол, кровать, ее…

Она приходила в себя на мгновения, слыша приглушенные голоса, лязг инструментов, ощущая далекие толчки где-то в своем теле, но не чувствуя боли. Потом снова погружалась в кошмар. Самолетик был зажат в ее руке даже под стерильной простыней. Холодный. Безжизненный. Единственная константа в этом аду.

(12:15:03. Послеоперационная палата. Возвращение в Ад.)

Первое осознанное ощучение – боль. Глубокая, ноющая, всепоглощающая боль в бедре. Потом – сухость во рту, першение в горле от трубки. И… тишина. Относительная. Гул больницы был фоном, но здесь, в полутемной послеоперационной палате на несколько коек, было тише. Она открыла глаза. Белый потолок. Капельница. Шина на ноге под одеялом. И леденящее чувство пустоты.

Память вернулась лавиной. Взрыв. Синий рюкзак. Черно-красная лужа. Серебристое одеяло. Реанимация. "Крайне малы шансы…" Слова врача ударили с новой силой. Она повернула голову, преодолевая слабость и боль. Рядом на тумбочке лежал оранжевый самолетик. Кто-то аккуратно положил его туда.

– Тёма… – хрипло прошептала она. Голос был чужим. – Как… Тёма?

Медсестра, дежурившая в палате, молодая девушка с усталым лицом, подошла к ней.

– Очнулись? Не пытайтесь резко двигаться. Как себя чувствуете? Боль сильная?